На дверях заведения появилась табличка «Закрыто на спецобслуживание».

Перед столом оставшейся в одиночестве тройки посетителей стоял старший метрдотель Василий Кузьмич Полыхаев, мужчина лет сорока пяти, с красным холеным лицом и ужасно озабоченными серыми глазками, и, теребя свои короткие рыжеватые усики и старательно подыскивая слова, виноватым голосом говорил:

— Я прошу прощения, господа… но за всю мою двадцатишестилетнюю карьеру это у меня первый и… единственный случай. От имени хозяина заведения и всего нашего коллектива приношу вам свои… самые искренние извинения. Мы, честно говоря, даже не понимаем, как все это могло случиться. Наше заведение до сих пор пользовалось в городе одной из самых лучших репутаций. У нас обедали многие известные люди — Лев Лещенко, Вахтанг Кикабидзе, Эдита Пьеха, Людмила Зыкина и многие другие, но никогда ничего подобного не случалось. Мы все растеряны… Вы должны нас понять…

— Мы должны вас понять? — с явным недоумением пристально посмотрела на метрдотеля очень красивая дама. — Извините, любезный, но вы, по-моему, сами до конца не понимаете, о чем говорите. Вы согласны со мной, Ордалион? — обратилась она к своему старшему спутнику.

— Без всякого сомнения, пани Ядвига, — с возмущенными нотами в голосе ответил молодой человек и тут же обратился к метрдотелю: — Вы нас хотели накормить вареными мышами с овощной приправой, а мы вас должны за это понять. Не кажется ли вам, уважаемый, что это бред! Это полная чушь собачья? И что же здесь можно понять? А? Только одно, что в вашем заведении приличных посетителей пытаются накормить всякой гадостью. И больше здесь нечего понимать… А вы нам, уважаемый, самым бессовестным образом продолжаете петь в свой адрес хвалебные оды, как будто только что удовлетворили наш аппетит необычайной вкуснятиной, и вас за это надо представить к награде… Жаль, что я не успел, как следует, покопаться в своей тарелке, которую так быстро унесли. Уверен, что и там можно было обнаружить нечто подобное — и он брезгливо поморщил свое выразительное лицо.

От услышанных слов метрдотель буквально позеленел, а грустные глаза его тут же наполнились искренними слезами.

— Я… извиняюсь… — начал было он заплетающимся языком, — сейчас сюда прибудет хозяин нашего заведения, чтобы принести… — Но докончить он не успел, потому что красавица перебила его, язвительно кольнув:

— Чтобы принести что-то еще более оригинальное. — И она иронично посмотрела на Василия Кузьмича.

— Нет, — не выходя из равновесия, смиренно ответил Полыхаев, — чтобы принести вам свои извинения. Лично!

— Ну, хорошо, мы его подождем, но учтите, совсем не долго, — коротко ответил мужчина и движением руки дал понять, что разговор окончен.

Василий Кузьмич уже собрался уйти, но тут у него с языка, как он сам потом объяснял, совершенно непонятным образом сорвалось:

— Я извиняюсь, но раз уж так вышло, так, может быть, вам все же… что-то из вторых блюд принести?

— Отбивную из дворняжки или рагу из свиных хвостов с тараканьей приправой? — зло съязвил мужчина с орлиным профилем. — Ни в коем разе в вашем заведении мы больше ни-че-го в рот не возьмем, — энергично покачал он указательным пальцем правой руки. — Давайте же своего хозяина, да побыстрей, а то нас глава вашего города уже ожидает… Да и французский и польский послы уже, наверное, давно у него? — И он демонстративно взглянул на замечательной работы наручные часы.

Последние слова про мэра города и иностранных дипломатов исключительно сильно подействовали на Василия Кузьмича. Его словно большущей кувалдой вдруг ударили по голове, но, оставаясь еще в живых, он совершенно уже не понимал, размозжили ему голову или она, вопреки всем законам природы, еще цела. Он повернулся на неверных ногах и, ссутулив спину и опустив плечи, как будто состарился сразу на тридцать лет, мелкими шажками поплелся к поджидавшим его остальным работникам заведения.

Через непродолжительное время дверь ресторана громко хлопнула, и внутрь заведения ворвался грузноватый парень лет тридцати с крупной золотой цепью на толстой шее. Старший метрдотель и другие работники, тут же окружив его и сильно жестикулируя, с испуганными глазами стали ему что-то подобострастно объяснять. Слушая их, парень все более и более хмурился, ероша волосы на затылке, а затем лицо его озарилось решимостью, и он направился прямо к столику с посетителями.

Приблизившись к ним, подбирая слова и делая в них излишнее ударение на букве «о», он начал говорить:

— Мг-г… Добрый вечер, уважаемые господа. Мг-г… Разрешите представиться: хозяин этого заведения Федор Андреевич Слащев. — Произнес он с довольным выражением на лице. — Мг-г… Я хотел бы…

Он хотел было продолжить свою речь, но тут встретился взглядом с голубоглазой красавицей, отчего внезапно запнулся, зрачки глаз его непроизвольно расширились от охватившего их блаженства, трепета и восторга, и он на какое-то время застыл в абсолютном безмолвии, а затем громко икнул.

Видя его растерянность, красавица Ядвига иронично произнесла:

— Ох, не знаю, насколько уж будет добрым вечер у вас, господин хозяин, но нам его испортили здесь основательно. Вы хоть сами-то когда-нибудь пробовали эти лакомства, что нам ваши разлюбезные работнички предложили отведать? И не дождавшись ответа от окоченевшего Федьки, договорила: — Вы нам, кажется, хотели принести свои извинения? Или же мы не так поняли вашего старшего… красноносого охмурялу-метрдотеля?

Совершенно обалдев от необычайной красоты дамы, Федька, глупо улыбаясь, что-то нечленораздельно попытался промычать. Но тут неизвестно откуда у столика словно из-под земли вырос еще один загорелый гражданин с большими, как у Пушкина, бакенбардами. Он уселся на пустовавшее место и приятным баритоном веско проговорил:

— Вы, наверное, и сами видите, господа, что хозяин этого заведения просто смущен и раздавлен случившимся и не может подыскать даже несколько элементарных фраз, чтобы выразить свои искренние сожаления. Я правильно выразил суть ваших пожеланий, Федор Андреевич? — спросил четвертый и выразительно глянул на Слащева. И в то же самое время где-то в небе над городом грозно заворочался гром.

После этих слов какие-то доли мгновений в глазах Федьки еще пребывали благоговение и восторг, а затем им на смену явились страх и животный ужас. От охватившего его трепета и волнения он раскрыл рот и в знак согласия начал усиленно и подобострастно кивать головой. Казалось, что он внезапно онемел. А незнакомец, не обращая больше внимания на Слащева, начал своим спутникам громко говорить: