— А ну, выключи свою поганую шарманку, — сказал один из них, буравя парня, державшего магнитолу в руках, испепеляюще-пронзительным взглядом, — пока я ее не разбил о твою глупую пустую головенку.

Парень удивленно вытаращил глаза и открыл рот.

— А чего мы сделали-то? — начал было говорить другой, со стриженным наголо затылком и еле наметившейся на подбородке козлиной бородкой. — Мы так же, как и все тут… — Но закончить фразу он не успел.

— Нет, не как все, — низким басом нетерпеливо добавил второй. — В том-то все и дело, придурок. Считаем до трех. Раз, два…

Парень, мгновенно среагировав, тут же выключил магнитолу, и они с испуганными глазами почти бегом направились подальше от очевидных для себя неприятностей.

Но я буду слишком категоричным, если стану утверждать, что все зрители без исключения оказались во власти сильных переживаний. Ведь не зря же утверждают, что сколько людей, столько и мнений. Вот, к примеру, в толпе вышедших из здания находился один очень солидный с виду гражданин в отличном сером костюме. И носил этот самый гражданин такую мягкую полудетскую фамилию Котяткин, которая, откровенно говоря, сочеталась с его внешностью ну как седло с коровой. Несомненно и определенно, всего скорее ему подошла бы фамилия Мордоворотов. Так вот Сережа Котяткин преодолел входные двери «Арены-2000», огляделся по сторонам, явно что-то выискивая для себя, и, хмыкнув и покачав головой, обратился к своей даме с такими словами:

— Это… слышь, Галюня, ну и как тебе представленьице-то показалось?

— Отпадно, Сержант, — хлопнув накладными ресницами, ответила ему томная блондинка с ярко-красными пухлыми губами. — Шикарные мальчики, так прилично заливались. Как в роще соловьи. И у этой самой, как ее там… Марии… Колос, по-моему, — произнесла она с ударением на первый слог, — голосишко тоже ничего. Светкина мамашка от нее без ума. А тебе самому-то, котенок, как? Ты вроде бы даже немного и вздремнул?

— Так, это… было чуток, Галюня. В один момент штой-то так печально сделалось, что я точно как куда-то провалился. Это… знаешь, я давно заметил, что под такие вот… тонкие и сладкие голоса мне спится всегда хорошо. — И он громко и радостно загоготал. — Слышь, это… а чего это бабы вокруг слезы все время вытирали? Неужели так шибко в переживания впали? — И тут он, наконец-то, увидел то, что хотел. Не дослушав ответ спутницы и схватив ее за руку, он с радостным выражением лица потащил девицу к продавцу мороженого. — Пошли-ка, подруга, освежимся чуток, а то я весь штой-то прямо взопрел.

Через самое короткое время, оказавшись у ларька с мороженым, Котяткин обшарил витрину глазами и, протянув деньги девушке-продавцу, нетерпеливо попросил:

— Это… слышь, красотуля, ну дай же, дай нам поскорее два эскима…

Сильно покраснев от обиды, что нужно завершать столь интереснейший и такой насыщенный событиями день, солнце нехотя скатилось за горизонт, и на смену ему все смелее наступали упрямые тени.

Уфимцев и Ева, обмениваясь впечатлениями о концерте, городским транспортом добрались до волжской набережной, где толпы горожан уже жаждали традиционного для праздничного дня зрелища — вечернего фейерверка. Уфимцев почувствовал необычайную легкость и раскованность. Жившее в нем до этих самых минут постоянное напряжение вдруг куда-то пропало. Слова, как любимая песня, так и полились бурным потоком из него. Он был сегодня явно в ударе, постоянно острил, иронизировал и развлекал. Он чувствовал, что с ним случилось, что с ним произошло что-то совершенно необыкновенное, как там, на поистине волшебном концерте. А Ева, глядя на него, только смеялась, заливаясь звонким колокольчиком, и в глазах ее было написано так много хорошего и неподдельно счастливого.

— Вы знаете, Елена Владимировна, — вдруг, неожиданно посерьезнев, проговорил Уфимцев, — должен вам сегодня чистосердечно признаться, что вы уже неоднократно появлялись в моих ночных сновидениях.

— Что вы, Юрий Петрович, говорите? Неужели? — сделав удивленными глаза, воскликнула Ева.

— Да-да, уважаемая Елена Владимировна. Верьте мне. Совершеннейшая правда.

И только он произнес эти слова, как небо осветилось первыми залпами праздничного фейерверка. Уфимцев пристально посмотрел на Еву и заметил, как отсветы разноцветных огней заплясали на ее красивом лице, отчего оно сделалось просто сказочно прекрасным и невообразимо желанным. И тут же мысль о пылком признании в чувствах, о котором его убеждал сегодня во сне Александр Сергеевич Пушкин, уверенно вынырнула из памяти, и он с ней без сомнения согласился: «Да, конечно же, но только чуть позже, не сейчас».

А Ева в это время шутливо говорила:

— Да? О, как интересно! Ну, тогда позвольте полюбопытствовать, и что же я там делаю, и… чем замечательны ваши ночные путешествия?.. Раз уж вы начали об этом говорить. Или это большой секрет?

— Конечно же, безусловно, это было секретом, — чуть улыбнулся Уфимцев, — как говорится, до поры до времени. Но, по-моему, время снять всякую секретность уже подошло.

— Ну, тогда я вся во внимании, Юрий Петрович, — смешливо закусив нижнюю губу, проговорила Ева. — Так хочется об этом узнать поскорее. Не томите же душу и сердце, откройте свою страшную тайну. Вы же знаете, что женщины — существа очень любопытные.

Уфимцев хитро посмотрел на Еву и глубоко вздохнул:

— Хорошо. Но прежде я вам должен открыть еще одну совершенно необъяснимую… с точки зрения здравого смысла… законов физики и других точных наук историю, которая произошла в буквальном смысле слова у меня на глазах. — И Уфимцев рассказал ей про тот самый злополучный день, когда он сидел на бульваре и когда стал свидетелем появления из воздуха бабки с котом. Как он пошел за ними следом, пытаясь получше их рассмотреть, и что произошло потом. А в заключение своего повествования он поведал о том, как уже несколько раз во сне вновь переживал тот самый волнительный момент, когда догонял бабку с надеждой повнимательней рассмотреть и запомнить ее лицо, и как прошлой ночью ему это наконец-то удалось, но вместо лица старухи он неожиданно увидел ее, Еву…

У Евы от изумления расширились ее прекрасные голубые глаза, и она от неожиданности даже переспросила:

— Меня? Вот это на самом деле невероятно! — Но уже через какое-то мгновение она понятливо заулыбалась. — О, теперь-то мне все понятно. И как же долго вам, Юрий Петрович, удавалось скрывать свое истинное лицо! Да у вас, похоже, есть несомненные склонности к литературе. Вы так интересно говорите, так интересно рассказываете, что вас можно прямо заслушаться. Может быть, вам есть смысл поменять работу преподавателя математики на работу преподавателя литературы? У вас так необыкновенно легко складывается сюжет нового художественного произведения. Хоть садись и тут же записывай!