— Ну, не знаю… — проговорил Уфимцев растерянно, — ну раз так… то давай, попробуем.

— Молодец! — Громко выкрикнув, хлопнул по спине Уфимцева Пушкин. — Ты должен верить в могущество слова, которое несет за собой еще более сильные образы. Слово может, как нож или пуля, сразить, но может и безмерно возвысить. И человек лишь тешит себя пустой надеждой, что совершенно не зависит от силы слова. Это, мой друг, полнейшая иллюзия, скажу я тебе. Чистейший самообман! Давай же возьмем искренние и приятные слова к себе в помощники, вырастим из них благоуханный сад чудесных растений и пустим твою прелестную Еву по нему прогуляться. И, как ты думаешь, дорогой ты наш Юрий Петрович, сорвет ли она там себе запретное яблочко? А? Не сомневайся, поверь, обязательно сорвет! Итак, давай прямо сейчас и начнем. Изложим все так, как ты мне и говорил…

Он всего на какие-то мгновения задумался, прикоснулся пальцами руки ко лбу и тут же, оторвав руку и стремительно бросив ее куда-то в воздух, с чувством вдохновения продекламировал:

Он повернул голову к Уфимцеву и возбужденно почти прокричал:

— Ну, а теперь очередь за тобой! Давай, давай скорей придумывай рифму к слову «гложет» и сочиняй третью строку стиха! Ну…

Уфимцев задумался и вдруг неожиданно для самого себя произнес:

— Отлично, Юрий Петрович! — ударил рукой по воздуху Пушкин и, сверкая неожиданно потемневшими глазами, тут же продолжил:

Он закончил последнюю фразу и энергично и нетерпеливо кольнул воздух тростью, как шпагой, в направлении Уфимцева.

глубоко вздохнув и покачав головой, выдавил из себя Уфимцев, а Пушкин тут же подхватил:

Они еще сочинили с десяток строк, причем Уфимцев почувствовал, что это у него теперь получается гораздо легче, чем в самом начале. А когда закончили, Пушкин подошел к нему и, обхватив и сжав в своих довольно крепких объятиях, проникновенно проговорил:

— Браво, Юрий Петрович! Молодец! Я знал, что у тебя все получится. В стихосложении необычайно важно правильные глаголы подобрать, которые отвечали бы смыслу всего содержания, передавали бы нужное настроение и готовили бы место и почву для сильных образов. Теперь это не стыдно и твоей обворожительной Еве прочитать. И, уж поверь моему богатому опыту, она способна по достоинству оценить столь пылкое мужское признание. Главное — не трусить! Настоящее чувство даже стыдно и скрывать. Оно как редкий подарок судьбы! Ты же должен знать, что пылкость чувств, как и искренность слов, готовы творить чудеса! И стоит тебе завтра, — он вынул из маленького кармана часы и, открыв крышку и взглянув на них, уточнил, — нет, уже сегодня, друг мой, именно сегодня… доставить этот фейерверк восторженных чувств к объекту твоего восхищения и поклонения, и твои старания будут вознаграждены. Только не сомневайся! Ты веришь мне? — И он своими чистыми голубыми глазами в упор посмотрел на Уфимцева. — Ты должен верить мне… как старшему другу.

— Я верю, Александр Сергеевич, — согласился Уфимцев. — Ну, как же я тебе могу не верить? Вот только надо бы эти строки на чем-нибудь записать, а то я могу их забыть.

— Ну, по этому поводу можешь не беспокоиться, — улыбнувшись и положив руку Уфимцеву на плечо, спокойно ответил Пушкин. — Этого сделать теперь никак невозможно. Они родились не для того, чтобы забываться и умирать. Поверь мне, они родились только для того, чтобы жить и творить. И они будут жить в других сердцах очень долго!

И тут вдруг заиграла какая-то приятная музыка. Пушкин снова достал из кармана часы и, открыв красивую крышечку, проговорил:

— Прошу извинить, но мне уже пора. Скоро рассвет, и мое время, увы, закончилось. Прощай, Юрий Петрович! Ни в чем не сомневайся! Помни, что все будет хорошо! Ты ни одного слова не забудешь, у тебя отличная память. — Он протянул руку, крепко пожал ее и, повернувшись в ту сторону, откуда и пришел, начал быстро удаляться, размахивая тростью и громко читая свои собственные стихи.

Буквально еще через какие-то мгновения густой туман, поднявшийся от поверхности реки, поглотил фигуру знаменитого поэта, а с ним и его звонкий жизнерадостный голос. Большие дома и набережная реки — все пропало.

Уфимцев проснулся рано, около шести часов утра, и еще долго лежал в постели с открытыми глазами, вспоминая этот удивительно яркий и увлекательный сон. Солнце все смелее и смелее карабкалось на плотные занавески его большого окна, щедро заливая все, что попадалось ему на пути, по-утреннему розовато-золотистыми теплыми лучами. Странное дело, вот иногда стоило лишь проснуться, как все ночные сновидения моментально улетучивались, и даже трудно было припомнить, о чем они были. И были ли вообще? А вот сегодня, на удивление, они никуда улетать не собирались, и Уфимцев припомнил события во всех, даже самых мельчайших подробностях. Как будто посмотрел некий фрагмент из нового фильма, где и сам сыграл одну из главных ролей…