Берци ничего не ответил, он решил действовать — в конце концов, он вождь сорванцов.

Дверь тихо заскрипела, и Берци осторожно просунул голову — его глазам открылось зрелище грязной, неубранной прихожей.

Он тяжело вздохнул и вошел, хотя все его существо противилось этому, а ноги отказывались слушаться. Все здесь не нравилось мальчику. Квартира была грязной, неубранной, воздух затхлый. Через раскрытую дверь виднелись неприбранные постели и распахнутый шкаф.

Берци оглянулся: Карчи и Терчи тоже осторожно просунули головы в прихожую.

— Эй! — вдруг послышался голос из кухни. — Заходи!

Берци от ужаса начал икать.

— Эй, ты!

— Извините!

— Я тебе говорю, тебе!

Берци был ни жив ни мертв от страха. С трудом нащупал он ручку кухонной двери. Ему подумалось, что обладатель такого громкого голоса обязательно должен быть великаном-громилой, способным стереть в порошок свою жертву.

Но на кухне оказался лишь малорослый человек, небритый, весьма болезненного вида.

— Кто-то звонил, звонил. Кто звонил? — прохрипел он.

— Это я, — с трудом выдавил мальчик.

— Дурачишься, да? Беспокоишь больного человека! Нажимаешь кнопку, а потом прячешься?

— Я такими делами не занимаюсь.

— Еще и врешь? Сам только что признался, что звонил!

— Простите, ваша фамилия Хайду? — довольно громко спросил Берци. — Мне бы хотелось знать, это ваша квартира?

— Конечно, моя.

— Мы вашего ребенка принесли. Правда, не знаем, как его зовут.

— Моего сына зовут Эгон! Положите его в комнате на кровать!

Берци повернулся к прихожей и крикнул:

— Положите Эгона на постель в комнате!

Дело было сделано, но на душе у ребят остался неприятный осадок. С мрачными лицами Карчи и Терчи втолкнули коляску в комнату, ступая при этом с величайшей осторожностью. Погруженный в раздумье Кроха усердно сосал палец, явно не выказывая никакой радости оттого, что вновь оказался дома. Более того, ребята заметили, что малыш довольно недоверчиво присматривается к окружающей обстановке.

— Мы тебя домой принесли, Кроха, — шепнула Терчи, — к маме и папе. Ой, как хорошо будет тебе в родном гнездышке, крошка ты моя!

— Послушай, Терчи, в таком грязном гнездышке разве может быть хорошо? — пробормотал Карчи. — Что за ерунду ты болтаешь?

— Заткнись! Я его утешаю! — Терчи испуганно огляделась.

— Мы привезли вашего сорванца, дядюшка Хайду. Вашего Эгона. Оставить его в комнате?

— Да.

Коляску поставили посредине комнаты, решив не вынимать оттуда Кроху, чтобы он нечаянно не ударился. Поскольку коротышка не проявлял никакого интереса к происходящему, ребята по очереди поцеловали малыша и, унылые, потихоньку вышли из квартиры. У них было тяжело на сердце.

Итак, дело сделано.

Ребята шли по улице. Не шли, а брели. Не брели, а едва волочили ноги. Нет, не волочили ноги, а еле тащились, постоянно останавливаясь и хмуро поглядывая друг на друга.

— Вот и вернули ребенка, — уныло бросил Берци.

— Бедный, несчастный мальчуган! — прошептал Карчи.

— Наконец мы что-то совершили. В дневник можем записать. — Голос у Терчи предательски задрожал.

Ребята вспоминали Кроху. Они и не подозревали, что так сильно привяжутся к малышу всего за несколько часов. Такой симпатичный! А как было весело, когда его переодевали и присыпали мукой! Карчи накормил ребенка печеньем. Кроха слопал целую пачку. Кто бы мог подумать, что его зовут Эгоном? Имя как имя, нормальное вполне, любой человек может носить его, гордо подняв голову.

— Но Крохе это имя не подходит.

— Ему и отец такой не подходит, — решительно отрезал Карчи.

— Кроха-то здесь при чем? — пожал плечами Берци. — Дети родителей не выбирают. Они их просто любят.

— Верно, — пробормотала Терчи довольно неуверенно, хотя сама обожала своих родителей. — Так уж заведено, родители любят детей, а дети — родителей.

Каким бы озорным не был ребенок и какими бы странными не были родители.

— Да, — кивнул Берци.

Он думал о своих родителях, которые так часто уезжают в командировки, что он их почти не видит. Берци давно решил воспитывать себя сам, как Карчи. Но вслух он проговорил:

— Мне кажется, это инстинкт или что-то в этом роде. Подумайте только: Гитлера, убийцу тысяч людей, любила его мать.