В этот квартал я как-то случайно забрела, и каждый мой шаг был подобен взгляду, который я позволяла себе бросить на их семейную жизнь. О ней мне ничего неизвестно, но она влечет меня к себе, словно любопытную муху. Ведь я не могу до конца забыть, что Месье — отец семейства, к тому же имеющий только сыновей. Возможно, именно поэтому он не испытывал чувства неловкости, оказавшись в постели с девушкой двадцати лет: он не проводил никакой параллели. Будь у него дочь-подросток, слоняющаяся, как и я, в нижнем белье по гостиной с сигаретой в руке, — вероятно, Месье взвесил бы все за и против, прежде чем отважиться ласкать практически идентичные ягодицы.

А может быть, и нет.

Думаю, меня также влечет эта его теневая грань: мне не удается найти хоть какой-то намек на нравственность в пороках, которым я учусь у него, зная, что она все-таки где-то есть. Гостиничные номера, где мы встречались по вторникам утром, пахли табаком, травкой, спермой, киской и полным отсутствием чувства вины.

Месье любит Habit Rouge [26] Герлена: это таинственное название прекрасно ему подходит. Но везде, где его кожа обнажена, пахнет вовсе не парфюмом. Его руки, например, имеют свой собственный пряный запах. От шеи исходит тонкая и убийственная смесь аромата его волос и моющего средства, используемого Эстель для стирки его рубашек. Что уж говорить об остальных его запахах, мимолетных, но незабываемых?

Месье бреется каждый день, и мне трудно поверить в то, что на его лице может расти щетина, настолько его кожа нежная на ощупь. Возможно, именно это меня немного отталкивает: щеки Месье такие же бархатистые, как у моего отца. У всех отцов, ласкающих и целующих нас в детстве, кожа всегда гладко выбрита.

И в то же время это притягивает нас, как наркотик.

Месье был интерном, затем руководителем клинической практики в больнице Сен-Луи в ту пору, когда ординаторские начали славиться определенной репутацией. Никто не знает, что тогда происходило, но готова поспорить: именно там Месье узнал большую часть из сотен своих женщин, — если только это заявление не является обычным бахвальством.

У Месье в его iPod есть все Who [27] : однажды утром, когда он одевался, я услышала, как он напевает «Мое поколение», словно помолодев на двадцать лет за несколько секунд.

Интересно, какая же у него была юность, если он сохранил такие аппетиты и с сединой в волосах? Дело в том, что Месье каждый день выбирает себе разный возраст: от пятнадцати до тридцати двух лет. Как подросток, он быстро заводится и остывает. Даже женившись и обзаведясь детьми, даже в своей одежде хирурга в этой клинике, его стараниями превращенной в игровое поле, Месье не может усидеть на месте, все в нем кипит, кричит: «Я хочу жить, ЖИТЬ». И удовольствие, которое он дарит себе со мной, эти тайком украденные часы, заставляют блестеть его глаза подростка, по нелепой случайности оказавшегося в теле взрослого мужчины.

В одежде Месье явно предпочитает эклектический стиль. Будучи с ним в отеле, как и в клинике, я всегда видела его только в костюме, в высшей степени элегантным, дьявольски соблазнительным. Но окажись я с ним как-нибудь вечером, увидела бы совсем другого человека: в узких черных джинсах, ботинках из крокодиловой кожи в тон с ремнем из той же зверушки, в кожаной куртке. Когда я об этом узнала, то свернулась рядом с ним в позе эмбриона так, чтобы, слушая тот список, нашептываемый мне на ухо, незаметно кусать изнутри свои щеки, не задевая его тщеславия.

— Ты же не собираешься влюбляться в типа, который одевается, как Джонни Холлидей! [28] — скажет мне позже Бабетта.

Месье вызывает у меня раздражение по некоторым пунктам: например, из-за того, как он гордится своим жизненным успехом.

Его зазнайство мне еще более невыносимо, чем подобный минус у остальных, потому что хвастаться он может бесконечно. Я прощаю ему это еще меньше, чем десятку других мужчин, с которыми регулярно встречаюсь. Каждый из них по-своему изматывает меня постоянными рассказами о своих достижениях.

Ежедневно, пока я нежусь в своей постели либо встречаюсь с подружками, он исправляет носы, губы и разные уродства, о существовании которых я даже не подозревала. Он вкалывал как проклятый, чтобы занять лучшее место в этой респектабельной профессии. Когда я написала свои несчастные пять страниц, мне показалось, что я целый день отработала на шахте, однако уверена: Месье вкалывал по четырнадцать часов, обрабатывая швы и делая разнообразные пластические операции. Он добился авторитета, никого не подсиживая, — и, думаю, для того, чтобы занимать это место, нужна немалая гуманность.

Месье видел меня всего пять раз и искренне полагает, что знает меня лучше других. Но ему неведомо, что в моем понимании машины, деньги и жизненный успех являются темами, которые лучше всего украшает скромность.

Когда я рассказываю о его хвастовстве Инэс и Бабетте, они относятся к этому с меньшей лояльностью, чем я, проявляющая поистине материнское терпение: очевидно, Месье нуждается в одобрении. Мне тысячу раз хотелось над ним посмеяться, но я никогда не реагировала бурно. Думаю, ограничивалась тем, что поднимала кверху глаза с полуулыбкой на губах, по сути, находя трогательным эту напыщенность оленя в период брачных игр, эту пыль, старательно пускаемую в глаза. Я ощущала свою ценность и наивно считала столь очевидный недостаток последним барьером, который помешает мне влюбиться в него.