— Не знаю, как сейчас выглядит твоя мать, но, когда я ее видел, она была очень красивой. Породистой. Мы много разговаривали.

(«Мы много разговаривали, — сказала мне мать, когда я задала ей вопрос в машине. — Он все время меня спрашивал о той или иной эротической книге. Меня это никогда не увлекало. Но он был очень милым. Хотя и говорил только о сексе, но был милым».)

— Я почувствовал, что между нами что-то происходит, мы хорошо понимали друг друга. Много смеялись.

(«Он мог быть просто невыносимым. Самодовольным. Даже заносчивым. Мы много смеялись, но, по правде говоря, мне никогда не нравился такой типаж».)

— Кажется, твоя мать только что рассталась с твоим отцом. Она чуть-чуть хандрила. Но в нашем отеле был также один израильский хирург, очень красивый,

(«Яков!»)

который понравился твоей матери. Это ее взбодрило.

(«Каким же он был красивым! — восторгалась моя мать, пребывая во власти воспоминаний. — Красивым как Бог и глупым как пробка. Но красивым!»)

— Попробуй задать ей вопрос, мне кажется, страсти у них кипели. Не знаю, правда, дошло ли дело до секса.

(«Ты хотела бы это знать, так ведь?» — бросила моя мать, как ей казалось, таинственным тоном, но даже это молчание говорило само за себя: между Яковом и матерью напряжение явно достигло своего апогея. И так ничего и не сказав, она продолжила: «Да, страсти кипели! Мы все время проводили вместе».)

— Представляешь, твой дядя, вечно опекающий свою младшую сестренку, ничего не замечал. Мы вешали ему на уши лапшу: рассказывали, что Яков провел ночь с какой-то девкой, хотя все прекрасно знали: последний человек, с которым его видели накануне, — твоя мать. Это было забавно.

(«Ты тогда была в разводе?»

«Нет, — ответила мать. — Тебе было десять лет, а развелись мы, когда исполнилось двенадцать».

Вот какой скелет Месье достал из шкафа моего маленького святого семейства. Он умел превратить мою жизнь в игру Cluedo [30] .)

— Я пальцем не тронул твою мать, — в итоге выдал Месье после долгого молчания, во время которого я всей душой молила об этом уточнении.

Тогда я спросила себя, смог бы он это сделать, невзирая ни на что. Ведь в ту пору он еще не знал, что будет спать с ее дочерью.

— Однако она была красивой. Не знаю, что меня удержало.

Мы все этого не понимаем.

— Но ты здорово на нее похожа. Особенно улыбкой. Только ты еще красивее. Видимо, тебе передалось что-то и от твоего отца: мне не все знакомо в этом лице.

У Месье есть близкая подруга, которой он рассказал о нашей истории, когда еще меня не видел. Судя по всему, она довольно недоверчива, поскольку посоветовала ему остерегаться двадцатилетней девицы, читающей те же книги, что и он, произносящей милые его сердцу слова, вызывающие у него желание и сводящие с ума. Но эта прозорливая подруга, видимо, не знает: в сорок шесть лет мужчина без труда освобождается от маленьких мимолетных интрижек вроде меня.

Страх перед старостью, испытываемый Месье, возможно, самым живым мужчиной из всех, которых я знаю, увлекает меня и мои двадцать лет в пропасть необъяснимой тревоги. Я без конца повторяю себе эти фразы, произнесенные им как-то утром, когда он прижал меня к себе. Я пристально смотрела на цветастые обои, с драматической остротой осознавая значимость его слов:

— Знаешь, у вас замечательный период в возрасте от пятнадцати до тридцати лет, в это время мир вертится только вокруг вас. Все, что делают мужчины, все, чего они ищут, будь то деньги, работа, семья и остальное, стимулируется лишь вами. Все, чего хотят они, — это найти способ вам понравиться и получить возможность немного погреться в лучах исходящего от вас света.

— А потом?

— А потом, когда тебе исполняется сорок, ты замечаешь, что мужчины начинают заглядываться на учениц лицея, идущих по улице впереди тебя.

Конец первого действия.

Месье, похоже, не понимает, как я тороплюсь жить, я, которая вдвое младше него. Я уже приговорена этой датой, оставляющей мне так мало времени на обожаемые мной забавы с вечным ощущением, что держу в руках Париж, — это означает для меня весь мир. Я так и не смогла понять, что именно двигало им, когда он говорил мне об этом. Мне было страшно размышлять на эту тему. Я просто со вздохом произнесла:

— Кто же тогда займется со мной любовью, когда мне будет сорок пять?

— Я, — ответил он, целуя меня в плечо. — Я всегда буду с тобой. Ты навсегда останешься моей маленькой девочкой.

Эти «всегда» Месье произнес с юношеским пылом.

Месье не особенно любит лесбиянок, в отличие от большинства мужчин: ему кажется, что им слишком не хватает члена. Однако, когда я ждала его как-то в воскресенье вечером в нашем маленьком отеле девятого округа и на ночь ко мне присоединилась Бабетта, чтобы составить компанию, он просто жил мыслью застать нас на рассвете лежащими в обнимку. Но в этом, скорее, моя вина: он любит все, что связано со мной, к тому же все, исходящее от меня, не может быть грязным. Месье, сам того не подозревая, больше всего ненавидит Зильберштейна, на которого я нечаянно помочилась: чем этот тип достойнее его?