Следующие несколько дней я провела, убаюкивая себя фантазиями, вновь с его участием, в которых господствовал неуловимый хирург, словно бог сладострастия, бросая вызов законам времени и пространства. Под его фантастическим покровительством я начала представлять себе сцены, никогда бы мне не понравившиеся до знакомства с ним. Образы этих извращений всплывали у меня перед глазами в любое время, и я встряхивала головой, как эпилептичка, чтобы не покраснеть, молча проклиная себя за подобные мысли. А Месье по-прежнему молчал. Ему было достаточно посеять в моем плодовитом воображении непристойные мечты, выпутываться же из этого мне приходилось в одиночку.

Но на сей раз все было не так ужасно: постепенно, по вечерам и утрам, моя голова начала освобождаться от него. Зильберштейн, Эдуард — более доступная добыча — заменяли его с лихвой. Я проводила со своими друзьями целые дни и ночи: мы собирались на террасе, играли в карты, выкуривали километры сигарет, слушая Майкла Джексона. Я исписывала целые страницы, подпитываясь атмосферой глубокой любви, царившей в этом доме, который каждый заполнял песком, сосновыми иголками и длинными волосами.

Я писала «Месье», не испытывая ни малейшей горечи от неизбежных воспоминаний. В некотором смысле, как врач. Я просто изучала человека, собирала анамнез этой истории, но ни разу не останавливалась, чтобы предаться страданиям. Лишь перечитывая строки, я иногда думала о Месье, проверяя силу слова в описании какой-нибудь сексуальной сцены. Но там, конечно, не было слова «Месье». У него было свое имя, и меня обдавало жаркой волной всякий раз, когда я его произносила. Я думала о том, сколько всего благородного и возвышенного таят в себе эти два поэтических слога. И сколько тревоги, возбуждения, непонимания они вызывают.

Я читала отрывки из «Месье» Флоре, когда мы на розово-белых матрасах безмятежно жарились под солнцем. Она захлопывала книгу и, осторожно намазывая свою маленькую грудь теплым кремом, говорила: «Почитай мне немножко».

Флора закуривала косячок, и я, испытывая легкую неловкость, читала ей свои последние страницы в благоговейной тишине. Мой голос звучал в сопровождении цикад, ветра и музыки. А Месье существовал только потому, что я захотела дать ему жизнь. Часто, привлеченный нашей спокойной парой, к нам приходил Антуан и усаживался рядом, обхватив руками колени, и мне даже не нужно было прерываться — я бросала короткий взгляд на мою обожаемую публику, и история продолжалась.

Могла ли я мечтать о лучшей аудитории? Никто ничего не комментировал. Заканчивая чтение, я просто закрывала свою тетрадь, распухшую от влажности, и разговор продолжался с того места, на котором мы остановились.

Да, я оставалась наедине со своими сомнениями и надеждами, однако теперь не только я знала о Месье. У них было свое мнение. Но никому, даже мне, не хотелось вникать, плохое оно или хорошее. Месье парил над нами тенью, придавая особую атмосферу нашим каникулам: я не только спала и курила или плескалась в бассейне. Я еще и творила. Я создавала историю о мужчине, которого знала близко, но для остальных обитателей дома он казался диковинным зверем, подтверждавшим свое существование лишь лаконичными сообщениями. Я давала им послушать свою голосовую почту — его низкий насмешливый голос заставлял их краснеть.

Боже, как же я их всех любила! Вечером, когда кровати и кресла в столовой заполнялись на полтора часа, пока шла наша любимая передача, я пробиралась на диван со своей тетрадью и строчила без устали, не обращая никакого внимания на шум, смех и дым от травки. Именно посреди этой непрекращающейся суматохи рождались мои самые красивые фразы, и, когда я их перечитывала на следующий день, мне даже нечего было поправить. Каждая запятая, каждая точка, как по волшебству, оказывались на своем месте. Страницы были заляпаны шоколадом, смолой огромной сосны, растущей над террасой, и тот или иной след возвращал меня к какому-нибудь конкретному моменту дней, о котором я наверняка уже забыла бы и который по-своему ускорил поиск нужного слова.

Когда я писала одна, в безмолвные часы сиесты, когда дом обретал относительное спокойствие, я чересчур заостряла внимание на мелких деталях и нервничала, теряя общую нить повествования.

Пусть эта история касалась только нас двоих, и, хотя Месье вряд ли когда-нибудь об этом узнает, все же он многим обязан тем людям, ставшим моей жизнью. Они тысячу раз бросали мокрый волейбольный мяч на раскрытые страницы моей тетради, тысячу раз роняли спагетти с томатным соусом туда, где я собиралась поведать о минете, тысячу раз листали мои главы маленькими пальчиками, покрытыми кремом для загара.

Без этих следов их присутствия на белоснежных страницах, выплевываемых мне принтером, все кажется не таким интересным. Я сразу чувствую себя писателем-неудачником. По сравнению с этим мои записи выглядели как рукописи Генри Миллера [34] в Париже. По крайней мере, выглядели.

Поскольку Месье снова исчез с горизонта, я питалась тем, что было под рукой. А так как он в очередной раз отказался стать моей сексуальной отдушиной, и, учитывая, что большую часть времени мне приходилось проводить за описанием его ласк, я источала секс каждой порой своей кожи. Я ела за четверых и курила как паровоз, но на самом деле изголодалась по стратегиям соблазнения и сексуальным удовольствиям. Я жаждала невыносимого напряжения, от которого захватывало бы дух.

С нами была Люси.

Помню, когда я увидела ее топлес у бассейна, то ощутила нечто странное, чего не должно было быть. До этого мне никогда не приходило в голову, что под одеждой Люси может быть такой же голой, как я. И я начала об этом думать.

Люси… я всегда испытывала что-то к Люси — девушке, любящей девчонок так же, как я люблю ребят. Я не сразу это осознала: видела, как она растет в том же ритме, что и моя младшая сестра, разгуливая по нашему саду в детской пижаме, когда я уже вовсю целовалась с первыми мальчишками.