Он скучал только по Беле, только с ней хотел общаться. Но она была неуловима, недосягаема, и он не знал, когда сможет снова с ней встретиться. Она старалась приехать домой на свой день рождения или на Рождество. Пару раз обещала, но так и не приехала — сослалась на изменившиеся обстоятельства.

Когда она все-таки приезжала, то спала в своей постели, растирала руки и ноги камфорными мазями и подолгу отмокала в ванне. В эти короткие приезды она позволяла ему заботиться о ней, готовить для нее. Вместе они смотрели по телевизору старые фильмы и гуляли по их старым излюбленным местам.

Но ей нужно было побыть и одной, поэтому она засиживалась далеко за полночь, жаря себе какие-нибудь кукурузные хлебцы, или брала его машину и ехала куда-нибудь далеко, не приглашая его с собой. И он знал: когда она вернется, душа ее, как всегда, будет открыта для него не полностью. Что ее чувство границы и дистанции опять не позволит более тесного сближения. Она вроде бы и нашла себя, но ему по-прежнему казалось: она потеряна для него.

Каждый раз перед отъездом она застегивала на молнию сумку и уходила, не сказав, когда вернется. Она исчезала так же, как это сделала в свое время ее мать. Гори словно бы направила дочку, указала своим поступком ее курс.

С годами к ее работе стала приплетаться определенная идеология. Во всем, что она делала, чувствовался какой-то дух противоречия.

Она видела города — больные, отравленные районы Балтимора и Детройта. Она помогала передать заброшенные владения в общественное пользование, учила бедных выращивать овощи, чтобы прокормиться. И совсем не радовалась, когда Субхаш хвалил ее за эти усилия. «Это просто необходимость», — говорила она.

Дома в Род-Айленде она заглядывала в холодильник и ругала его за яблоки, купленные в супермаркете. Она была против пищи, требующей доставки на длинные расстояния, против закупки заморских семян. Она объясняла ему, почему люди до сих пор умирают от голода, почему фермеры до сих пор голодают. Виновата в этом, она считала, система неравного распределения богатства.

Она ругала Субхаша за то, что он выбрасывает очистки от овощей, вместо того чтобы собирать их в компост. Однажды Бела съездила в магазин стройматериалов, купила там листы фанеры, гвозди и устроила у него на заднем дворе место для компостной кучи, объяснила ему, как с этим обращаться.

«Что мы потребляем, то мы и даем», — приговаривала она, убеждая его освоить это новшество, и чувствовала свою правоту. В этом она очень походила на Удаяна.

Его беспокоили и настораживали эти ее страстные идеалы, но продукты он стал покупать не в супермаркете, что было быстрее и дешевле, а в фермерском магазине, куда он ездил по субботам за овощами, фруктами и яйцами на неделю.

Тамошние работники взвешивали для него товар и укладывали его в холщовые мешочки, производили вычисления на бумажке вместо кассового аппарата — в этом они очень походили на Белу. Напоминали ее прагматичную простоту. Благодаря Беле он стал есть то, что было по сезону и что было доступно. То есть то, что он поглощал в детстве, даже не задумываясь.

Этой цели — изменить мир к лучшему — она, видимо, должна была посвятить всю свою жизнь. Но он продолжал переживать за нее, ведь она по-прежнему отказывалась от любой стабильности в жизни. Не принимала и не видела корней, а избрала себе путь, казавшийся ему опасным и ненадежным. Путь, где не было места ему. Но он позволил ей, как и Гори, пойти по выбранному пути.

О своих друзьях она всегда тепло отзывалась и никогда с ними не знакомила, они заменяли ей семью. Она рассказывала про их свадьбы, вязала свитерочки для их детей или шила им тряпичных кукол и посылала потом бандеролью как сюрприз. Если у нее и был в жизни какой-то сердечный друг, то Субхашу об этом ничего не было известно. Когда она приезжала домой, то они всегда были только вдвоем.

Он научился воспринимать ее такой, какая она есть. Порой ее второе рождение казалось ему более чудесным, чем первое. Ему казалось чудом, что она открыла для себя смысл жизни, что не сломалась и устояла после ухода Гори. Бела со временем сумела восстановить, пусть даже и не полностью, свою привязанность к нему.

И все-таки иногда его одолевал страх, какое-то ощущение влияния Удаяна. Какая-то уверенность, что Удаян сильнее. Гори бросила их, Субхаш давно уже привык к этому и уже не надеялся на ее возвращение. Но порой ему казалось, что вернется не Гори, а Удаян. Выйдет из могилы и потребует свое. Захочет занять отцовское место. Предъявит права на Белу.

В их доме в Толлиганге она расчесывает волосы перед сном. Дверь спальни заперта на задвижку, ставни закрыты. Удаян лежит под пологом из москитной сетки, на груди у него коротковолновый приемник. Одну ногу согнул, положив ее на другое колено. Рядом на покрывале виднеются металлическая пепельница, спичечный коробок и пачка сигарет «Уиллз».

Это 1971 год, второй год их супружеской жизни. Почти два года прошло с момента основания партии. И год после полицейских рейдов в редакции «Дешабрати» и «Либерейшн». Номера выпускаются подпольно и ходят по рукам. Их читает Удаян и затем прячет под матрасом. Газеты эти объявлены мятежными, хранение такой литературы считается преступлением.

Начальником полиции города назначен Ранджит Гупта, и тюрьмы переполнены. Полиция хватает сочувствующую повстанцам молодежь прямо в домах, в студенческих общежитиях, на подпольных квартирах. Этих людей швыряют в камеры и выбивают из них признания. Кого-то выпускают через несколько дней, других оставляют в заключении на неопределенный срок. Им прижигают спину окурками, заливают в уши горячий расплавленный воск, загоняют металлические прутья в задний проход. Те люди, чье жилье расположено рядом с калькуттскими тюрьмами, не могут спать по ночам.