–  Твои деньги мне не нужны. Поздно. Отдай лучше Вале с детьми, ты перед ними в неоплатном долгу.

–  То был поступок вынужденный.

–  Разве? Сталинекая закалка! Слишком умен, чтобы отрицать очевидное. Зачем же сюда явился? Испугался? Чего? В расплату на том свете не веришь, а на этом худшее уже свершилось: ты предал тех, кого любил, а остальные предали тебя. Всё вернулось на свои места. Редко случается, чтобы Бог наказал грешника без заминки, да видно, сильно ты ему досадил.

–  Бог, грех, наказание... Какая чушь! Чтобы верить в двадцать первом веке, нужно быть или олухом, или найти для Бога какое- нибудь иное объяснение. Не думаю, что ты серьезно относишься к этой галиматье, потому что слишком хорошо тебя знаю, сам воспитал.

При последних словах Ольга нервно передёрнула плечами. «Воспитал. Да. Тогда держи удар». И она сказала:

–  Сейчас ты пожалеешь, что не способен найти утешения в вере.

Большаков утратил многие старые навыки, но сердиться ещё не разучился. Он нахмурил брови и пробасил неодобрительно:

–  И как, интересно, ты этого добьёшься?

–  Элементарно. Тебя приютила вдова Есаулова? Так? А тебе не приходило в голову, что она в курсе, кто приказал убить отца её детей?

–  Ты ей сказала? Она знает?!

Виталий Сергеевич крайне изумился, причём совершенно искренне, он никак не мог уложить в голове, приученной к сложным многоходовым построениям, простую истину и свести сё с собственным пониманием вещей. Валя знала правду и пригласила его к себе жить?! Ухаживает за ним... В таком поступке таилось что-то ненормальное, во всяком случае необъяснимое. Нет, здесь какая-то ошибка. Но Ляля подтвердила:

–  Знает. В том-то и дело. Так что молись на свою жертву. Хотя грубые материалисты, по мнению гностиков, не подлежат спасению.

Ольга машинально крутила ложкой, размешивая в кружке сахар, и думала, что, возможно, поступок Вали и есть знак Бога, которого она так безуспешно ищет. Его промысел выше человеческого понимания. Любовь и доброта сильнее ненависти, и не на бумаге, а в самой что ни на есть реальной жизни.

Да, думать она умела, но то, что могла сделать глубоко верующая простая женщина, Ольге оказалось недоступно. Одно дело понимать, другое — чувствовать. Прочтя на отцовском лице некое подобие ужаса, дочь даже вздрогнула от удовольствия и добавила жёстко, без намёка на жалость:

–  Что заслужил, то и имеешь. Или ты надеялся, что смерть мамы и Макса никогда не отольётся?

–  Кто тебе внушил подобные глупости?
– гневливо спросил Большаков.

Отец неисправим. Даже собственное несчастье не пробудило в нём совесть. Но что ей известно о чужой совести? Может, угрызения терзают его день и ночь. Ольга опустила глаза, чтобы сквозь маек}' этого отца не увидеть того, которого хотела забыть. Она любила его с рождения, любила беззаветно, но, возможно, он любил даже сильнее, а совершая преступление, думал в том числе и о её благополучии. Она принимала отцовскую любовь, не задумываясь, пользовалась сю и всеми радостями бытия, которые эту любовь сопровождали. Неужели в ней нет ни капли сочувствия? Или хотя бы снисхождения? Почти вес, что она имела, дал ей отец, а она ис в состоянии взглянуть на него без ожесточения! Господи, как оказаться выше этого?

–  Папа, - произнесла она тихо, но очень внятно, - по- христиански, я должна тебя простить. Я тебя прощаю.

Вопреки ожиданию, Большаков ощутил внутри себя боль, рожденную какой-то огромной, ещё не до конца осознанной потерей, в этой боли тонул слабый проблеск радости. Наклонился, чтобы благодарно поцеловать слабую руку дочери. И тогда она, повинуясь без желания ожесточённой своей душе, сказала ещё тише, почти ему в самое ухо:

–  Но ты не верь - это только слова.

Ноябрь в средней полосе обычно уже не шутит и возвращением тепла, хотя бы накоротко, не балуется. Ворота зимы распахнулись, и она не заставила себя долго уговаривать: снег лёг тонким, но уверенным покровом. В городе — от тепла домов и автомобильных выхлопов, от бега множества ног и дыхания толпы - снег быстро сделается рыхлым и неопрятным. Заляпанный грязной мазутной жижей, щедро выдавленной с проезжей части колёсами машин, он ещё неоднократно истает. А в деревне — кругом и до самой весны — белая пелена непорочности, прирастающая с каждым снегопадом. Редкое ведро грязной воды, выплеснутое у забора хозяйкой после мытья полов, не меняет общей картины. Уже к вечеру смёрзшиеся льдышки припорошит свежим снежком, и первозданная чистота будет восстановлена.

Может, кому-то девственный пейзаж и по нраву, но не Ольге. Для нее, которая несла в себе страсти, пусть и связанные силой обстоятельств по рукам и йогам, мир застыл, потерял краски. Она никогда не понимала, как можно в радостный день свадьбы рядиться б белое платье — б белом надо класть б гроб, а венчальное выбирать яркое: желтое, как солнце, красное, как любовь, розовое, как нежность,,. Зима несла в себе смерть, хоть и ограниченную во времени. Ветви яблонь в саду, пухлые от снега, сделались похожи на картинки с гламурных рождественеких открыток — красиво, но не трогает. Поля в белом саване выглядели траурно и безжизненно. Исчезли звуки - не пели птицы, не шелестели листья, не шумел дождь. Дымы из труб беззвучно стояли столбом. Бабы прошмыгнут за водой к колодцу и с обледенелым ведром поскорей назад, в тёплое избяное нутро.