– Мы твою болезнь одолеем. Скоро пойдёшь на поправку.

Спать, не спроеясь, улегся на лавке в кухне и с рассветом уже был на ногах. Вынес помойное ведро, накипятил воды и повторил вчерашнюю процедуру обмывания и растирания, опять надев на Ольгу свежую рубаху, на этот раз уже сё собственную. Успел- таки (за ночь что ли?) выстирать, высушить и прогладить. Так и менял ежедневно женскую на мужскую, а заглянуть в коробку, где лежало ещё несколько штук, - не догадался, видно думал, что больше одной не бывает. Если думал. Она же объяснить ничего не могла.

Манную кашу Максимка варил умело, без комков, приятной густоты и сладости, и не забывал дуть на ложку, которую подносил ко рту больной. На обед он усердно мял картофельное пюре, добавляя для разжижения мягкое деревенское масло на кипящее молоко — иначе в ейный косой рот не пропихнёшь, вечером подносил горькие отвары, покрикивая, чтобы пила до дна. Потом растирал ноги, руки, спину привычной скользкой дрянью и до красноты надраивал шерстяной рукавичкой.

Ольга морщилась, вскрикивала, но лекарь не реагировал. Спокойное лицо человека, занятого важным делом и не искажённое бременем мыслей, было удивительно прекрасно, а уверенность Максимки в успех обнадёживала. Хотелось рыдать от благодарности к дураку, дарившему душевное тепло с такой щедростью, что щемило сердце. Но облегчающую влагу в се глазах навсегда высушила смерть мужа.

Однажды Максимка приготовил крепкий куриный бульон — не иначе, как умыкнул курицу у Прасковси.

На самом деле бабка сама отдала молодого петушка, когда услышала, что молодая Чеботарёва сильно занемогла.

–  Выздоровеет, полтинник заплотит, так и передай, — строго наказывала Прасковея Максимке. — А если помрёт, сам отдашь.

–  Раньше тебя не помрёт, — убеждённо ответствовал парень, и старуха прикусила язык, вспомнив про Маланью. Кто его знает, этого ведуна, еще накличет беду.

Другие бабы тоже проявляли интерес к событию, тем более что сами в дом больной идти не решались: Максимка врал, якобы болезнь у москвички сильно заразная и только его одного не берёт, потому что он в детстве маманькой заговорённый.

Подкараулив дурачка у колодца, любопытные обитательницы Филькина требовали подробностей в обмен на помощь. От помощи он отказывался, брал только молоко (всё равно уплачено вперед) да ещё сливочное масло, которое подмешивал в лечебные мази, а вот собственные подвиги расписывал во всей красе, какую позволяло его куцее воображение. Старухи только ахали.

–  И не стыдно ей молодого мужика? — интересовалась не Катька Косая, самая молодая старуха на десять вёрст в округе, а древняя Матвеевна. Почему-то именно сё этот вопрос волновал больше, чем других.

–  Откуда стыд?
– не уставал изумляться Максимка — сразу видно, что бабы простых вещей не разумеют.

Если бы он умел мыслить логически, сопоставлять и обобщать, да ещё толково изъясняться, то сказал бы старухам, что стыд может позволить себе только здоровый человек, Но он ничего похожего выразить не мог, а главное, не стремился, чтобы его понимали. Зачем? Он делал дело, которое приносило ему отраду. Но тут вдруг словно молния озарила бедного дурачка.

–  Она ж моя невеста! — торжественно заявил Максимка, Реакция была мгновенной,

–  Женихом заделался, а тулуп-то порватый, — едко заметила Косая, сильно тосковавшая по мужчине. Последней её отрадой был плотник, что клал крышу на доме Чеботарёвых, Так то когда было? Летом. С тех пор полгода минуло, хоть на стенку лезь.

–  Дура ты, Катька, даром, что старее моего, - снисходительно заметил Максимка.
– Тулуп зашить можно. Меня маманька учила - человек всякой вещи дороже.

–  Какой из ей человек? Больная она, сам говоришь - молчит, не соображает ничего.

–  Ещё как соображает. Говорить не может, потому что слабшс котёнка стала, а понимает даже очень. У меня сердце большое. Я любить умею сильно. Как обниму сё сердешную, она вся горячая, ко мне прильнёт и мычит, И лучше, что немая, О чем бы я с городской балакал?

–  Врешь ты всё!

Максимка быстро согласился:

–  Вру. — Потом подумал и сказал: - Вру, но не всё.

–  И откуда в убогом столько доброты?
– подивилась Спиридоновна и крикнула начальственно: - А ну, бабы, по домам, не то носы поморозим,

Максимка продолжал топить печь, носить воду, кипятить чай, варить снадобья и мази. Болезнь отступала медленно, нехотя, словно обижаясь, что убогий человечек перехватил у нее инициативу. Через месяц больная уже делала первые неверные шаги по комнате, опираясь на руку своего спасителя и подтягивая за собой непослушную ногу, однако дальше дело не двигалось. Порой Ольгу одолевала тоска и желание отдать себя на волю судьбе без сопротивления. В такие дни она несогласно вертела головой, пытаясь отказаться от еды, но деревенский знахарь был настойчив. Накормив её почти насильно, гладил волосы, улыбаясь фиалковыми глазами. По прекрасному лицу Ивана-царсвича разливалось безмятежное блаженство.