–  Слишком здоровый. Сомневаюсь, что в тебе есть органы, способные испытывать боль. Но человек без боли — терминатор.

— Голос Ольги вдруг странно изменился, стал нежным и слегка дрожащим, как когда-то был у Ляли. Она посмотрела отцу прямо в глаза.
– Меня мучает вопрос - ты любил меня? Раньше, когда я была маленькой? Тогда хоть что-то оправдано!

–  А ты вспомни: кто был тебе более предан, чем я? Твой папка всегда делал, как лучше для дочки, — так же проникновенно откликнулся Большаков.
– Запамятовала, как мы играли в шахматы, переплывали Москву-реку?

Казалось, они сейчас обнимутся. Но Ольга опомнилась первой. Сказала медленно, через силу:

–  Я ничего не забыла, тем страшнее превращение человека в зверя. Как ловко в обманные одежды добра рядится зло.

Пучина несчастья, в которую отец её низверг, позволяла говорить без обиняков. Но он продолжал сопротивление.

–  Зло? А тебе не приходит в голову простая мысль: я тоже страдаю, потому что завишу от обстоятельств, что на мне огромная

ответственность за развитие отрасли и благополучие тысяч строителей?

–  Строителей-рабов?

–  Где ты вообще всё это накопала?

–  Там, откуда тебе грозит опасность. Но все доказательства у меня, а я не засажу в тюрьму отца, пусть и преступного. Хотя, думаю, ты своё получишь. Получишь то же, на что обрек меня - тоскливое одиночество в нищете.

Большаков вытер крахмальным платком испарину, выступившую на лбу и в подглазьях.

–  И мне тебя не жаль, - добавила дочь и запоздало удивилась: отец выглядел, как обычно, а она думала, что человек, совершивший преступление, должен выглядеть как-то иначе.

Она повторила возбуждённо и громко:

–  Ты слышал? Мне тебя не жаль! Ни капельки!

–  Слышал. Не кричи. Лучше подумай, что акции, которые я подарил вам с мужем на свадьбу, теперь твои. Ты знаешь, где они?

Так, походя, Большаков пытался выведать нужную информацию, словно минуту назад дочь не обвинила его в тяжком злодеянии .

–  Знаю. И ты узнаешь, когда придёт время. Но сейчас речь не об этом, Я объявляю тебе странную войну: не хочу жить вместе, не хочу тебя видеть. Твои руки, которые носили меня в детстве, теплую шею, которую я обнимала, сказки и поцелуи перед сном - всё это я обязательно забуду. Обещаю. Могут измениться обстоятельства, но не природа человека, значит, ты всегда был дьяволом. А такого я тебя не люблю. не проклинаю только потому, что, уверена, ты уже проклят мамой.

Большаков молчал, глядя в одну точку, и не повернул головы, когда хлопнула дверь. Выходит, он предал дочь? Такого Большаков от себя не ожидал. Да нет же, какие глупости! Просто она очень гордая. Вся в него, вот и ушла. Сама ушла, он ее не выгонял. Проклинать отца! Это же надо такое придумать! Дрянь.

Старик ещё посидел неподвижно некоторое время, потом тихо произнёс:

–  Катись.

И заплакал: дочь была его плотью - он, словно скорпион, ужалил самого себя. Как сказал ему Есаулов? «Нельзя думать, что

возмездия нет». Вот оно, возмездие. И он продолжал плакать, не заботясь о том, что Вероника вернулась, стоит в дверях и смотрит на него с презрением.

Внизу Ольга укладывала вещи. Брала только самое необходимое, но такого оказалось немало - ведь придётся устраивать быт с нуля. Наконец чемоданы закрыты, сумки упакованы, коробки замотаны липкой лентой. Осталось снести их в машину.

Прощай дом, где она жила с детства и где потеряла всех близких. Мосты сожжены, впереди неизвестность, которая лучше, чем действительность в квартире на Кутузовском. Проклятое гнездо - ни один человек не покинул его счастливым, и новые жертвы ещё впереди. Этого она уже не увидит. Так она решила — отречься и вытравить из памяти. Надо попытаться отделить прошлое от настоящего, прозреть будущее или окончательно убедиться, что будущее

— не сё время, оно для тех, кто ещё не хлебнул лиха и по-детски верит в возможность рая па земле.

Ольга взглянула на часы - без четверти два. Зачем уезжать ночью? Можно перед дальней дорогой в последний раз отдохнуть на своей кровати, где они так часто лежали с Максом. Странно, что без него свет померк ненадолго. Жизнь снова возвращалась на круги своя. И когда остановятся ее собственные часы, жизнь тоже продолжится. Хорошая жизнь. Лучше, чем была у неё. Впрочем, откуда ей взяться, хорошей жизни? Достаточно посмотреть вокруг

–  разве у этих людей есть завтра? У одного скучное лицо - он устал выживать на копейки, другая с озлоблением лупит на улице ребенка за пустячную шалость, третий добродушен, потому что успел опохмелиться спозаранку. Где нормальные лица? Добро и зло - внутри нас, и жизнь такая, какой мы стоим.

Несмотря на невссёлые мысли, в сон она погрузилась на удивление быстро, как человек, который завершил работу, требовавшую большого напряжения физических и нравственных сил. Зато поутру, ещё не проснувшись окончательно, но уже утратив ощущение немости временного отсутствия, она с паническим ужасом поняла, что сейчас наступит день, воспрянет память и надо будет снова принимать решения. Попыталась приободриться: ну и что? Выбора, который предполагает максимум свободы, может и не найтись, а выход всегда есть, даже если он один-единственный. У нес же целых два: в небытие и в деревню.