Как же, должно быть, он любил её мать! Его влекла скорее любовь к ребёнку своей жены, нежели к собственно дочери. Волна симпатии к нему прокатилась по моему сердцу. Я начал постигать страсти этих молчаливых и замкнутых натур, успешно скрывавших горячую жажду любви друг к другу! Меня не удивило, когда он вполголоса пробормотал:

— Маргарет, дитя моё! Нежная, ласковая, сильная и правдивая! Как её милая мать!

До самых глубин своего сердца я рад был, что говорил с отцом Маргарет искренно.

— Четыре дня! — произнёс мистер Трелони. — Шестнадцатого! Так значит, сегодня двадцатое июля?

Я кивнул, и он продолжал:

— Итак, я четыре дня пролежал в трансе. Это не впервые. Однажды я провёл в трансе три дня при необычных обстоятельствах и даже не подозревал этого, пока мне не сказали. Как-нибудь я вам об этом расскажу, если вам это интересно.

На меня волной накатила радость. Ведь отец Маргарет настолько доверяет мне… Тут он вдруг объявил деловым будничным тоном:

— Пожалуй, пора мне встать. Когда Маргарет придёт, скажите ей, что со мной все в порядке. Это избавит её от потрясения! И скажите Корбеку, что как только смогу, я увижусь с ним. Я хочу видеть эти светильники и все о них узнать!

Я пришёл в восторг от его обхождения со мной. В нем были заметны родственные чувства, способные поднять меня со смертного ложа. Я поспешил выполнить его распоряжения, но едва взялся за ключ, как он остановил меня:

— Мистер Росс! Мне не понравилось обращение «мистер». Зная о моей дружбе с его доверью, он уже называл меня Малкольмом, и возвращение к формальному обращению несколько испугало меня. Должно быть, это касалось Маргарет. Мысленно я звал её «Маргарет», а не «мисс Трелони», тем более перед опасностью потерять её. Теперь я понимаю, что тогда был настроен вступить за неё в сражение, лишь бы не терять. Невольно напрягшись, я вернулся. Мистер Трелони, будучи по натуре проницательным, словно прочёл мои мысли и лицо его, только что жёсткое, потеплело.

— Присядьте на минуту, поскольку лучше поговорить сейчас, нежели потом. Мы с вами мужчины; что касается моей дочери — все это новость для меня, и неожиданная, потому мне и хотелось узнать об этом подробнее. Имейте в виду, я, будучи её отцом, имею важные обязанности, и они могут оказаться болезненными. Я… — казалось, он не знал, как начать, и это возродило мои надежды. — Полагаю, из того, что вы говорили о моей дочери, следует ваше намерение просить её руки?

— Именно так! После того вечера на реке я собирался найти вас — конечно, через надлежащее время — и спросить, могу ли я поговорить с ней об этом. События сблизили нас больше, чем я смел надеяться, но первоначальное намерение свежо в моем сердце и крепнет с каждым часом.

Лицо его смягчилось, как видно, мысленно он возвращался к собственной юности.

— По-видимому, Малкольм Росс — это обращение вновь ободрило меня — пока что вы ещё не делали моей дочери никаких заявлений?

— Только не на словах, сэр.

Скрытый смысл моей фразы вызвал серьёзную и добрую улыбку на его лице, и он с серьёзным сарказмом заметил:

— Не на словах! Это опасно! Ведь слова сомнительны, и она могла бы не поверить им!

Я почувствовал, что заливаюсь краской.

— Слова диктуют деликатное отношение к её беззащитному положению и уважение к её отцу, хотя я не знал вас тогда ещё, сэр. Но и не будь этих преград, я не осмелился бы делать заявление ввиду её горя и волнений. Мистер Трелони, даю вам слово чести: сейчас мы с вашей дочерью всего лишь друзья — не более!

Он протянул ко мне руки и с жаром сжал мои.

Затем великодушно произнёс:

— Я удовлетворён, Малкольм Росс. Конечно, до тех пор, пока я её не увижу и не дам вам своего разрешения, вы не сделаете ей никаких заявлений — на словах, — с улыбкой добавил он. Лицо его снова посуровело.

— Время не ждёт и мне ещё нужно кое-что обдумать, и проблемы эти столь насущны и необычны, что я не могу терять ни часа. Иначе мне не следовало углубляться в обсуждение жизненного пути дочери и её будущего счастья с незнакомым человеком. — Голос его прозвучал с достоинством и гордостью, которые произвели на меня впечатление.

— Я не забуду ваших пожеланий, сэр, — пообещал я, открывая дверь. Я услышал, как он запер её за мной следом.

Когда я сообщил Корбеку о том, что Трелони полностью поправился, тот запрыгал, словно ребёнок. Но вдруг замер и попросил меня проявить осторожность и поначалу не упоминать ни о том, как были найдены светильники, ни о первом посещении гробницы. Это на случай, если мистер Трелони заговорит со мной на эту тему, а он это «несомненно сделает», добавил Корбек, бросив на меня косой взгляд; выдающий его осведомлённость о моих сердечных делах. Я согласился с ним, чувствуя, что он совершенно прав. Причина осталась для меня не совсем ясной, но я знал, что Трелони — человек необычный и ни в коем случае нельзя было ошибиться и не проявить скрытность. Скрытность — качество, всегда чтимое сильным человеком.

Реакция прочих на поправку больного была весьма различной. Миссис Грант расплакалась от избытка чувств, а затем бросилась хлопотать, желая оказаться полезной в подготовке дома «для хозяина», как она всегда его называла. Лицо сиделки вытянулось — она лишилась интересного больного. Но разочарование длилось не более мгновения, и она порадовалась, что беда миновала. Сиделка готова была прийти к больному по первому зову, но сейчас она занялась упаковкой своей сумки.

Я пригласил сержанта Доу в кабинет, чтобы остаться с ним наедине, когда сообщу ему эти новости. Даже его железное самообладание пошатнулось, когда я рассказал ему о способе пробуждения Трелони. Я тоже удивился, услышав первые слова сержанта: