— Это от того, что мы не умеем держать себя в руках. Особенно мы, мужчины, раз уж в нас верховодят низменные инстинкты. Не стану скрывать, мне порой хочется пройтись тростью по грязным лапкам Бесси, дабы закрепить нотации более весомым аргументом. Но что тогда начнется? Стоит мне подать вам пример гневливости, так вы же приметесь колотить друг друга всем, что под руку подвернется. Поэтому в нашем уставе прописано, что самое строгое наказание — три дня взаперти на хлебе и воде, причем не в чулане, куда вас посадили незаконно, а в спальне. Никаких побоев.

— А в тот раз, когда меня опять накрыло… и вы пришли, а мне почудилось, что вы — это он… я же отбивалась… и… я вас за руку укусила, сэр… и вы ничего мне за это не сделали… Но и сейчас не поздно проучить меня, чтобы впредь было неповадно, — предлагает Летти сдавленным шепотом. — Разве вы этого не хотите? Как вы можете этого не хотеть?

Оттянув вверх манжету, Джулиан демонстрирует ей запястье с крупными и выпуклыми, как теннисные мячи, косточками.

— Рука моя, как вы видите, цела и нимало меня не беспокоит. А ваш припадок не идет ни в какое сравнение с истерикой лорда Солсбери, когда при нем поднимают вопрос гомруля [54] . Вот это воистину устрашающее зрелище! Но я же не прерываю излияния его милости ловким хуком слева. Так почему я должен применять силу к женщине?

— А тот демон… он говорил, что людьми можно управлять только через боль… такую, что вымывает из души все лишнее… и если в своей голове я еще посмею бунтовать, мое тело будет помнить его руку…

— Летти, никакого демона не было и нет, — прерывает ее попечитель. — Ваши видения лишь плоды фантазии. Вы можете спустить фантазию с привязи, а можете призвать к порядку. Не поддавайтесь на ее провокации, голубушка.

— Я стараюсь, сэр! — Обхватив себя за плечи, безумная раскачивается, и каждому ее движению протяжным скрипом вторит кровать. — Стараюсь себя обуздать. Но страхи… они грызут меня изнутри…

— Всем нам ведомы искушения. Но это не означает, что их невозможно побороть.

— Даже вам, сэр?

— Даже мне.

— И как, вы побороли свои искушения?

— Да, — отвечает Джулиан с заминкой. — Да, поборол. Но не сразу. Борьба с ними потребовала от меня немалых трудов, и то же самое я предлагаю вам. Вы выполнили мое поручение?

— Нет, — стонет она, зарывшись лицом в одеяло.

— Хотите воды?

Привстав, Джулиан протягивает своей протеже не стакан и не кружку, а кожаную фляжку, которую та подносит к трясущимся губам. Пока пьет, обливает подбородок и шею и вытирается свежим полотенцем, которое берет из вороха на тумбочке. Флягу невозможно разбить, а полотенце — чтобы вытирать слезы. Вот какие приготовления имел в виду мистер Эверетт!

— Сегодня вы пребываете в сознании и не представляете опасности ни для себя, ни для окружающих, — говорит Джулиан негромко, словно беседует сам с собой. — Но такие дни выпадают все реже. Вы ускользаете во тьму и скоро утратите способность различать, кто свой, а кто чужак.

Он опускается на стул и сидит сгорбившись, словно усталый Атлант, который впервые осознал, сколь тяжела его ноша.

— Но прежде чем между нами оборвется связь, сделайте то, о чем я вас прошу. Вспомните. Просто вспомните. Когда вы подбежали к констеблю, на вас был пеньюар — видимо, первое, что попалось вам под руку, а вместо шали вы кутались в плед. Сколько кварталов вы так пробежали? Один квартал, два, полгорода? Где вас держали до побега? Далее, вы были избиты так сильно, что лишь чудом сохранили зубы, и на теле у вас виднелись следы жесточайших истязаний. Кровоподтеки поверх синяков, рубцы поверх шрамов. Кто был вашим мучителем, Летти? Клиент, сутенер, содержатель дома терпимости? Один человек, группа лиц?

В ответ доносятся стоны, и Джулиан повышает голос, чтобы их перекричать:

— Кто бы он ни был, я найду его и вчиню ему иск от вашего имени! Опишите мне этого человека и скажите, где его искать!

— Это был вовсе не человек, сэр… — давится всхлипами Лети. — Он сам сказал так… сказал, что выпустит мне кишки и заставит смотреть… что мои глаза он оставит напоследок… это был демон, сэр…

— Видимо, и сегодня я от вас проку не добьюсь, — коротко вздыхает попечитель. — Но я все равно его найду. Найду, вы слышите? И хотя не смогу отплатить ему тем же самым — всё ж не Средние века на дворе, но ступальное колесо я ему обеспечу. Каторжные работы лет эдак на пять. Посмотрим, как ему это понравится!

Под высоким воротником у меня зреет жар и ползет вверх по шее, а оттуда по щекам, пока скулы не превращаются в две головешки. Радость, смущение и досада раздирают меня, но источник у противоположных чувств один. Я ошиблась. Мои опасения не подтвердились!

Что я рассчитывала увидеть в приюте? То же, что и везде: показную набожность, под которой, как тараканы под обоями, прячутся жестокость, ханжество и своекорыстие. Жизненный опыт приучил меня с недоверием относиться к людям и их затеям, пусть и самым благим. Но мне явилась иная картина. Она настолько не укладывается в мое видение мира, что рассудок выталкивает ее, как инородное тело.

Досада — на мое недомыслие, стыд, что я возвела напраслину на честного человека, и радость, что он — мой жених. Мне хочется обнять его и целовать это некрасивое лицо, усыпанный бледными веснушками лоб, сухие губы, на которых мелькает самодовольная улыбка, но, боже правый, уж ему-то есть за что себя уважать! Я хочу выйти за него замуж. И наконец позволить себе его полюбить.

Чуть приоткрыв дверь, боком проскальзываю в комнату, и Джулиан, развернувшись, начинает грозно:

— Я же распорядился мне не мешать… — но сбивается и смотрит на меня в молчаливом изумлении.