— Так и сидел бы в палате лордов, коль жентльмен, а в мое заведение носу не казал, — хмурится кабатчик, — Всякая лягавая сволочь нам тут без надобности. С полицией дела не имеем.

— Он упомянул полицию? — вцепляется Джулиан в единственное понятное слово. — Передайте ему, Флора, что мы здесь по частному делу и никак не связаны с полицией!

Перемигнувшись, Луи и его прихвостень разражаются таким хохотом, что становится ясно — по-английски оба кумекают, просто не подавали вида, чтобы отвадить докучливого гостя. Будь мы с Джулианом женаты, я бы, наверное, пихнула его локтем под ребра. Господи, что он несет?! А так я лишь яростно выкатываю глаза, хотя время для тайных знаков давно миновало. Ох, и угодили мы в историю!

— Эвона как!

Наглая ухмылка Луи перетекает в мечтательную улыбку. Я бы даже сказала, предвкушающую.

— А я уж думал, будто на улице констебль ошивается, вас поджидает. А вы вдвоем сюда пожаловали. Эт вы сглупили, эт вы не подумавши, — замечает он, вновь усмехаясь, и смешок разносится по трактиру гулким эхом.

Скрипят столы, со стуком валятся на пол устричные раковины, но я отчетливо слышу, как раздается несколько металлических щелчков — не самый приятный звук в воровском притоне.

— Ты при нем, сталбыть, за толмача? — цедит Луи. — Ну так перетолкуй ему, пава. Сейчас он кармашки свои вывернет и все, что ни есть при его особе, на стол положит. Тихо, не дрыгаясь. Коли сделает что велено, мы его, так и быть, по башке тюкнем да и выбросим там, где кебы часто ходят. Авось до больнички довезут.

— А с тобой у нас иной разговор пойдет, — поддакивает его приятель. — Покажешь нам, чего умеешь.

— А коли не умеешь ничего, так мы тебя обучим каким-никаким трюкам! — выкрикивает остроум, чьи черты сливаются с жаркой, пропахшей ромом тьмой. — В лучший бордель без рекомендаций примут!

— Подь сюды, цыпа, давай поцелуемся…

— Что они говорят? Они… они про вас что-то говорят?! — доходит до Джулиана.

Он сует руку за пазуху, но я намертво вцепляюсь в шерстяную ткань рукава.

— Нет, не надо! Не провоцируйте их. Стойте как стоите. Или… или лучше дайте сюда ваш блокнот!

— Но Флора…

— Давайте его сюда! — ору я, когда Луи делает шаг вперед.

Наконец-то я могу разглядеть то, что прежде заслоняла от меня его спина. Источник странного света. Это был не лаз, как мне подумалось вначале, это ниша в стене. Из ее глубин тьма подмигивает мне десятками глаз. Свечи на низком алтаре. Ручейки воска стекают по гладкому камню, огибая подношения — сигары, открытые мешочки с кофе, подгнившие фрукты, рюмки, наполненные чем-то темным, — и тугими каплями падают на черепа, что выстроились в ряд у подножия алтаря. Сомневаюсь, что они были украдены из анатомического музея. Поговорить на понятном языке? Хорошо, поговорим.

Выхватив блокнот, начинаю рисовать. Карандашные линии смыкаются под прямым углом и, оттолкнувшись, разбегаются в стороны, ложатся глубокими рубцами, рассекая бумагу. На все у меня уходит полминуты, не более. Рисую, держа блокнот на весу, но рука у меня не дрогнет. Первая могила на кладбище получится идеальной.

— Поразительно! — дышит Джулиан мне в ухо. — Это ведь то, что называют «тотем»?

— Чего ты там черкаешь? — удивляется и кабатчик. — Записку, что ль, предсмертную?

— Вот именно. Для тебя. Вписать твое имя или сам крестик поставишь?

В последний раз взмахнув карандашом, я вырываю листок и выставляю перед собой, как посол верительную грамоту.

— Чего еще за диво? — задает Луи, по сути, риторический вопрос, потому что толпа вокруг нас начинает редеть по мере того, как те молодчики, что окружали вожака с флангов, передают по цепочке содержание записки. Лицо негра в миг сереет, и он хватается за гри-гри, что грязным комком свисает с бычьей шеи.

— Послушай, девка… — начинает кабатчик.

— Я тебе не девка.

— Леди…

— И не леди.

Оставив Джулиана далеко позади, я напираю на Луи, тесня его к нише с алтарем, пока кайма моей юбки не касается его заляпанных грязью сапог. Подбочениваюсь, как Роза, когда она готовилась пугать рабов своими побасенками. Оскаливаюсь.

Огоньки свечей пляшут, как язычки пламени, рвущиеся из адова зева. От их жара волокно за волокном тает тугой клубок страха, втиснутый у меня между ребер. Растревоженная теплом и светом, бабочка взмахивает крыльями-лезвиями и взмывает вверх. Я чувствую, как она касается меня, касается повсюду, словно я полый сосуд. Пальцы подрагивают, так им хочется скользить по телу, отслеживая неровную, трепетную траекторию ее полета.

Луи морщится, но не может отвести взгляд от моего рта, чувственного, приоткрытого для поцелуя. Таращится на мои губы, как приговоренный к расстрелу на дуло ружья.

Конечно, он не мог ее не заметить. Головку, состоящую из одних лишь сетчатых глаз, для которых любое существо из плоти и крови — всего-навсего пища. А между глазами хоботок — подвижный, ищущий. Когда я втягиваю бабочку обратно, острие хоботка рассекает мне губу с нежной внутренней стороны.

— Да кто же ты такая? — выдыхает кабатчик.