— Могу отправить не раньше чем через десять дней,— о чем-то думая, ответил комендант.

— Через десять дней?! — нахмурился Ерохин.

— Только так! — суровое лицо коменданта вдруг расплылось в улыбке.— Отправлю вместе с другими специальным транспортом под конвоем военных кораблей и самолетов... Спокойнее для вас будет.

— А, может, без конвоя, товарищ комендант? Катером бы каким-нибудь! — умоляюще посмотрел на коменданта Ерохин.

Комендант оживился.

— Хорошо. Пойдете катером. «Охотник» номер пятнадцать,— согласился он.— Через три часа быть на причале.

От коменданта, матросы направились к причалу. Они молча пробирались среди фантастических нагромождений полуразрушенного города, часто останавливались. Жизнерадостное лицо Ерохина, на котором только что сияла широкая улыбка, вдруг как-то неестественно вытянулось.

— Эх, что они наделали! — вырвалось у него.— Глянуть страшно!..— Ерохин помолчал.— Давно на флоте?

— Шесть лет.

— Где служил?

— На Балтике.

— А я—североморец... Так, говоришь, добровольно сюда пришел?

— Да.

— Это хорошо!— Ерохин с грустью посмотрел на развалины города.— В морской пехоте за все это,— ему будто дышать стало нечем,— можно штыком и гранатой мстить! А на корабле... Да и корабля моего больше нет. Один я уцелел.— Ерохин с силой пнул пустую консервную банку, жалобно зазвенев, она ударилась о железную балку.— Тяжело! — со стоном произнес он и остановился у небольшого разрушенного домика.— Посидим тут малость...— Ерохин устало опустился на угол кровати, торчавшей из-под обломков.

Оба долго молчали. Где-то тревожно выли сирены.

На огрубевшей от морских северных ветров щеке Ерохина задрожала слеза, потом другая, третья.

— Вижу, сердешный, неладно у тебя на душе... Поделился бы со мной,— ласково тронул за рукав матроса Сибиряк.

Ерохин не ответил. Он хмуро поднялся, подошел к уцелевшей русской печке и стал ощупывать ее кирпичи, словно разыскивая давно утерянное тепло.

— Вот все хочу узнать, Семен, зачем у тебя за плечами эта гора болтается?— вдруг спросил он Сибиряка.— Не гневайся за глупый вопрос, интересно все же...

— Гитара это...

Помолчав, Ерохин улыбнулся:

— Ладно скроен ты, Семен! Красивый! Девушки по тебе небось гурьбой сохнут?

— Одна у меня только, Зоя!— В больших голубоватых глазах Сибиряка скользнула нежная грусть.— Далеко она отсюда...

— Любишь?

Семен не ответил.

— Расскажи про свою Зою, а?

— Не смогу.

— Понимаю... Хорошая, значит?

— Хорошая мало — особенная! — Семен задумчиво смахнул снежинки.— Это было на крутом берегу Енисея — место там наше любимое... В последний вечер перед тем, как на флот уходить, ждал ее... Помню — рядышком молодая березка росла. У нее тогда только что почки распустились, листочки, зелененькие и нежные-нежные... А березка такая стройная, радостная. Ведь только одна она в тайге на мою Зою была похожа! Бывало, глянешь на кудрявую — и так радостно на душе делается. Через Енисей перемахнул бы!

— А говорил, слов не хватит! — еще больше помрачнел Ерохин.— Любовь-то и не у поэта красивые слова находит.

— Как пришла она,— мечтательно продолжал Семен,— рядышком села и ни слова. Я тоже молчу. Березка листочками не шелохнет. Будто втроем уговор взяли молчать. Так до зорьки молча и просидели. Эх, друг, хорошо нам тогда было! Ведь и не говорили, а всю душу как на ладонь выложили...— Сибиряк вздохнул.— Прощаться стали, я к березке подошел. Росинками она была покрыта, будто серебряные серьги на ней. Веточку к своей щеке прижал... Понимаешь? Очень хотелось мне Зою поцеловать, да робел... Смотрю, а у нее тоже, как у березки, в глазах серебряные росинки блестят. «Аль она лучше меня?» — злей, чем на соперницу, посмотрела на березку Зоя. И сама обняла меня, да так, что век помнить буду!

От этого рассказа лицо Ерохина, казалось, еще больше вытянулось. Он стоял, прислонившись к печной трубе.

— Счастливый, а я вот...— он не договорил, кивнул в сторону разрушенного домика,— Продолжай, продолжай...

Но Семен молча смотрел на своего нового товарища.

— Я-то тебе не таясь про самое дорогое рассказал, а ты скрытничаешь! — сказал он.

— Да чего рассказывать-то? Пойдем лучше...

— Торопиться нам с тобой некуда. Время еще есть.

Ерохин снова опустился на угол изогнутой кровати.

— Не хотел, дорогой, говорить, да скажу, пожалуй. Может, легче будет! — Он посмотрел на развалины.—Вот здесь был наш дом. А в этой печи мать моя пекла мне и отцу пироги. Тут вот, рядышком, где, видишь, одни ворота остались, жила Нина...— Леонид отвернулся, сжал кулаки.— Нет ее больше... Мать с отцом тоже здесь погибли...

Сибиряк, обняв колени, участливо смотрел на него. Густые хлопья снега падали на автомат, а потом бесшумно скатывались на камни.

— Отец мой был простым каменщиком, я тоже. Мы строили этот северный город, с пустыря начали,— после долгого молчания продолжал Ерохин.— А когда построили... Эх, мать честная! Жаль, что не пришлось тебе, Семен, увидеть его...