Сердце друга покажет,

Чтобы помнила всюду

Она обо мне...

— Эх, войне бы скорее конец! — говорит старшина своему соседу.

Если пуля нагрянет,

Сердце жить перестанет,

Смерть поставит свою

Костяную печать.

Засыхают березы,

Отцветают и розы.

Дружба — нет! — не умрет,

Песней будет звучать!..

Совсем тихо пропел последние слова Семен и, положив на колени гитару, задумчиво посмотрел в открытую дверь.

Разведчики не шевельнулись. Они будто продолжали слушать каждый самого себя, свою сокровенную думу о далекой любимой, об отце, о матери, о детях, о друзьях. И казалось, нет такой силы, которая могла бы оторвать их от этих дум. Но такая сила нашлась.

— Идет! — радостно влетел в распахнутые настежь двери чей-то звонкий голос. И это «идет» разорвавшейся фугаской выбросило матросов из землянки. Некоторые от радости влезли на крышу землянки,на небольшую скалу рядом.

— Вижу, в районе высоты сто пять движется черная точка! — наблюдая в бинокль, докладывал Арбузов. — Братцы! Сумка на нем... больше, чем он! Каждому по десяти писем будет!

— Встретим!—и матросы бросились навстречу письмоносцу.

В-землянке остались Ерохин и Егоров.

Долгожданный почтальон со щеголеватыми бачками важно шел по узенькой тропинке. Вещевой мешок, висевший у него за плечами, был объемистый и тяжелый. На многочисленные вопросы встретивших его разведчиков он сознательно, чтобы поманежить, отвечал небрежной шуткой: выдерживал марку фронтового любимца.

— Сашенька, дорогой! Скажи, мне что-нибудь есть?

— А как же, этот вещевой мешок весь твой.

— А мне?

— Тебе завязки от мешка.

— На фамилию Гришкина... не помнишь?

— А как же, помню: голубой конверт и поцелуй вместо марки!

— Ну, не терзай душу! — начинали злиться матросы. — Говори правду.

— Правду-то я, братишки, в мешок запрятал! Вот приду в землянку, развяжу мешок — и сразу узнаете ее, матушку!

В землянке второго взвода снова стало тесно и жарко от горячего нетерпеливого дыхания разведчиков.

Письмоносец, не торопясь, почесал щегольские бачки, снял из-за спины мешок, с трудом сдерживая улыбку, поставил его около себя на стол, медленно развязал, минуту порылся в нем и уже серьезно сказал:

— Писем сегодня нет, одни газеты.

Все сразу притихли, помрачнели, а некоторые стали разочарованно выходить из землянки.

— Есть только одно! — разыскивая кого-то глазами, загадочно сообщил почтальон.

Матросы снова сгрудились около письмоносца.

— Кому же? Кому? — раздались торопливые голоса.

— Федору Егорову! — сообщил письмоносец, подняв над головой письмо.

Матросы удивленно притихли.

— Федя, тебе! — ласково позвал друга Ерохин.

— Бросьте шутить!—сердито поднялся Егоров.

Пальцы Сибиряка вдруг весело ударили плясовую.

Гитару поддержала взводная гармошка, круг расширился.

— Э! Ды... тут фотография! — радостно крикнул Камушко и протянул Егорову письмо.

Ощутив в руках конверт, Егоров преобразился. Мрачные глаза его заискрились, а ноги сами пошли в пляс.

— Эй, шире круг! — и, несмотря на свою нескладную фигуру, стремительно и легко перебирая ногами, он вихрем закружился по кругу.

— Огня больше! — вызывающе вывернул он коленце перед музыкантами. — Пальцами работай! — и пустился вприсядку.

— Вот это Федя!

— А говорили — молчун!

— Да такой всех плясунов перепляшет!

Матросы смеялись, аплодировали, притопывали ногами, все радовались счастью товарища.

— Ну, довольно! — неодобрительно сказал Ерохин. — Ты пляшешь, а тут, может... Читай скорее.