Шрифт:
– Вполне понятно. – Армитидж приблизился к Лукасу. – Если, конечно, это правда. – Голубые глаза насмешливо и зло смотрели на Лукаса. – Очень занимательная история, Либерман. Про отца-героя. Еврейского героя. Вот только плохо верится. Кажется, среди евреев были герои. Но совсем мало. Большинство лизало нацистам пятки.
Раскаленный шар в голове Лукаса вдруг взорвался, и оттуда хлынул поток жестокой, неистовой силы. Лукас схватил Армитиджа за горло и дважды ударил по лицу. Тот с воплем попятился назад. Форрестер ногой въехал Лукасу по ягодицам, заставив вскрикнуть от боли. Подскочивший Армитидж ударил его в челюсть, нанеся два удара подряд.
– Это что еще такое?! Что за побоище! Либерман, Армитидж, я вас спрашиваю.
– Сэр, он первым меня ударил, – пожаловался Армитидж, вытирая рукой окровавленный нос.
– Форрестер, отпусти Либермана! Отпусти немедленно!
– Сэр, я лишь пытался спасти Армитиджа. Сэр, этот Либерман совсем взбесился.
– И отчего же он взбесился? Надеюсь, ты меня просветишь?
– Я не знаю, сэр. Он почему-то сильно расстроился. Он говорил о своем отце, как тот умер. Возможно, сэр, он решил, что мы с недостаточным сочувствием отнеслись к его рассказу. Но мы ему очень сочувствовали, сэр. Это и впрямь трагическая история.
– Понятно, Форрестер. Либерман, иди умойся, а потом сообщи о случившемся своему воспитателю. А от вас двоих я хочу услышать дополнительные подробности.
Час спустя Лукас готовил уроки, сидя в изоляторе, куда его поместили на два часа. Воспитатель сказал, что сочувствует его семейной трагедии, но она никак не оправдывает проявленной жестокости. Репутация Лукаса – замкнутого, агрессивно настроенного и к сверстникам, и к взрослым – играла против него. За Лукаса никто не вступился. Все считали, что он отвратительно себя ведет и в штыки встречает любые попытки сделать его частью школьного сообщества.
– Либерман, твой отец погиб при очень трагических обстоятельствах. Этого никто не отрицает, – говорил Лукасу воспитатель, сурово глядя на него. – Но это случилось не у тебя на глазах. К тому же ты тогда был совсем мал и вряд ли что-нибудь запомнил. И я сомневаюсь, что Армитидж и Форрестер сознательно избрали такую тему, чтобы поиздеваться над тобой. Твой отец показал себя героем. Едва ли у ребят язык повернулся сказать тебе что-то обидное. Думаю, ты излишне эмоционально отреагировал на их слова. Смею тебя уверить, их обоих серьезно наказали. Мы не попустительствуем разного рода стычкам и издевательствам.
Лукас молчал, стискивал кулаки и пытался сосредоточиться на двух источниках боли – в челюсти и под глазом. Боль была сильной, но переносилась легче, чем необходимость выслушивать лживую болтовню воспитателя.
– Ты можешь что-нибудь добавить в свое оправдание?
Молчание.
– Либерман, я тебя спрашиваю.
– Нет.
– У нас принято говорить: «Нет, сэр».
– Нет, сэр.
Ночью Лукас заперся в туалетной кабинке и плакал как маленький. Его горе было искренним. Это почувствовали даже те, кто привык издеваться над ним. Ему не мешали… Когда утром Лукас проснулся после нескольких часов тяжелого сна, челюсть по-прежнему саднила, а в голове ощущалась пульсирующая боль. Он принял решение, отступать от которого не собирался.
– Иззи, ты, случайно, не заболела?
– С чего ты взяла? Я совершенно здорова.
Она улыбнулась Нони. Разговор происходил в доме на Монпелье-стрит. Встречались они часто. Нони оканчивала школу и просила Иззи подтянуть ее по математике, чтобы не портить аттестат. Иззи, которой математика всегда давалась на удивление легко, охотно согласилась. После занятий они обычно ужинали, а потом болтали на разные темы, далекие от математики. Иногда к ним присоединялась Адель, иногда Джорди, но вместе за стол супруги Макколл садились все реже и реже.
– А я смотрю на тебя. Сидишь какая-то отрешенная.
– Это я о работе думала. У нас там проблемы.
– Какие? Расскажи.
– Обычные проблемы, которые возникают на любой работе. Ты все равно не поймешь.
– Я что, глупая? – обиделась Нони.
– Я так не говорила. Просто ты не работаешь в издательстве.
Голос Иззи звучал непривычно резко. Нони вздохнула. И эта тоже не в духе. У взрослых – сплошные проблемы. Только жизнь себе портят, и ей заодно.
– Изабелла, у тебя ничего не случилось?
– Папа, с чего ты взял, что у меня что-то случилось? Все как обычно.
– Ты какая-то тихая.
– А я всегда тихая. У меня все нормально. Просто устала.
– Может, эта работа слишком для тебя трудная? Потому что я…
– Нет, папа. Совсем не трудная. Давай поговорим о чем-нибудь другом, хорошо?
– Себастьян говорит, ты сильно устаешь.