– Пожалуйста, входи. – Сегодня Лукас не собирался грубить писателю.

– Может, поговорим? – предложил Джорди. – Я слышал, что сейчас у тебя со школой все в порядке и что ты стал взрослее. Наверное, у нас даже мог бы получиться диалог.

Лукас заговорил не сразу.

– Да, со школой у меня все в порядке, – сказал он. – Но не думай, что это благодаря тебе. Спасибо матери. Это она вытащила меня из того кошмара. Если бы она тогда тебе подчинилась, то мне пришлось бы гнить там еще два года. Там было настолько невыносимо, что я собирался покончить с собой. Наверное, моя смерть решила бы все твои проблемы, правда? Я бы раз и навсегда убрался с твоей дороги.

– Лукас, не говори глупостей. Ты преувеличиваешь. И почему бы нам не продолжить это обсуждение в более цивилизованной обстановке? Например, в гостиной.

– Нам нечего обсуждать. Во всяком случае, я таких тем не вижу. То, что ты мне сделал, я тебе никогда не прощу. Никогда. И моя мать тоже не простит. Она мне говорила.

– Лукас, мне в это очень трудно поверить.

– Пожалуйста, можешь сам убедиться. Это правда, – сказал Лукас, вновь пожимая плечами.

Сверху торопливо спустилась Адель. Увидев Джорди, она просияла:

– Привет, Джорди.

– Привет, Адель. Кажется, я пришел несколько рано.

– Нет, что ты. Мы рады тебя видеть. Правда, Лукас?

Лукас молча повернулся и вышел из гостиной.

– Лукас! – окликнула его Адель. – Лукас, немедленно вернись!

В задней части дома громко хлопнула дверь.

– Каким обаятельным становится твой сын, – произнес Джорди, глядя на Адель. – Можно задать тебе один вопрос?

– Да.

– Ты действительно говорила, что никогда не простишь мне отправку Лукаса во Флеттон? Ты говорила ему это? – (Адель покраснела.) – Адель, да или нет?

– Я… не знаю. Всего и не упомнить. Я в сердцах говорила много разных глупостей. Ведь тогда у нас всех нервы были на пределе.

– А вот Лукас утверждает, что говорила. Я все-таки хочу знать. Мне трудно поверить, что ты, Адель, могла говорить подобные вещи. Это очень агрессивное и бескомпромиссное заявление. Особенно если ты заявляешь такое своему сыну.

– Джорди…

– Не волнуйся. Все в порядке. Мне просто хотелось некоторой ясности. Больше мы не станем затрагивать эту тему. Я пришел сообщить о своей поездке в Штаты. Я уеду месяца на полтора и хочу, чтобы Клио как можно меньше страдала. Нужно подумать, как это сделать с максимальной осторожностью. Ты согласна?

– Да, – тихо ответила Адель. – Конечно, с максимальной осторожностью.

Джорди увез Клио на выходные. До чего же все глупо и безнадежно. Ну почему ее счастливый брак превратился в житье порознь? Почему скверное поведение шестнадцатилетнего парня разрушило ее счастье? Адель часто задавала себе эти вопросы и понимала: иного решения не существовало. Здесь даже Селия соглашалась с ней. Если Адель не была готова снова отослать Лукаса в закрытую школу, если не могла повлиять на него и убедить вести себя с Джорди повежливее, тогда с какой стати Джорди возвращаться в этот дом? Они все вели позиционную войну, и каждый был по-своему прав. Это абсолютно исключало какой-либо компромисс и делало бессмысленным все попытки восстановления отношений.

Быть может, через два года, когда Лукас поступит в университет, Джорди вернется. Новая надежда, за которую Адель крепко цеплялась.

Адели было очень плохо. Она почти не работала. Одиночество, чувство несправедливости, возмущение повергали ее в депрессию и даже в какую-то летаргию. Ей вообще расхотелось фотографировать. Былой энтузиазм и идеи казались глупыми и тривиальными. Мать не раз советовала ей перестать думать о Лукасе и Джорди, начать что-то делать, заставить себя работать. Работа даст ей энергию и прогонит часть демонов. Но Адель пережила то, чего не пережили ни мать, ни сестра. Травмы, оставленные войной, давали себя знать и сейчас. Жуткое ощущение оторванности от всего мира в Париже накануне бегства, потом долгая, ужасная дорога на юг, почти невозможное возвращение домой, безутешное горе, захлестнувшее ее, когда она узнала о трагической гибели Люка… Все это делало Адель беззащитной перед жестоким внешним миром и в то же время наполняло ее глубоким чувством вины. Все это плюс те ужасы, что выпали на долю Лукаса во Флеттоне, заставляли ее твердо принимать сторону сына и признавать его правоту, невзирая на его отвратительное поведение. Лукас не был баловнем судьбы. За свои шестнадцать лет ему дважды пришлось выдерживать ее натиск: сначала в раннем детстве, не умея даже рассказать о своих страхах, и потом, когда уязвленное достоинство измученного подростка долго не позволяло ему говорить. И в обоих случаях львиная доля вины лежало на ней, его матери. Адель чувствовала, что обязана заплатить по счетам.

Себастьян и Кит прибыли в Нью-Йорк.

Кит замечательно выглядел: посвежевший, загорелый. Он почти весь август провел на юге Франции, на вилле, принадлежавшей председателю совета директоров «Уэсли». Последний роман Кита получил потрясающие рецензии. Поездка в Нью-Йорк явно его вдохновляла.

От Барти не ускользнуло, что в разговоре часто мелькало имя Клементайн.

Первые несколько дней оба были очень заняты: встречи, интервью, посещение книжных магазинов. Поездку в Саут-Лодж отнесли на уик-энд.

– Мне не терпится снова увидеть это место, – признался Себастьян. – Оно захватило мое сердце.

Разговор происходил вечером, накануне поездки.

– Мое сердце оно тоже захватило, – сказала Барти. – Саут-Лодж мне очень дорог. Себастьян, как здорово, что вы оба приехали. С появлением Иззи мне стало куда веселее. А когда появится Джорди, мы окончательно почувствуем себя дома.

Они были одни. Иззи и ее мальчики повезли Кита в какой-то ресторан в Гринвич-Виллидже.