— Я должен ему что-то передать от вас?

Ольга рассердилась, лицо ее вспыхнуло.

— Передать? Нет, ни слова. Он даже и знать не должен, что мы с вами знакомы. Я о другом хочу вас просить. Узнайте, как он живет, что он делает и какой он. Вы удивлены? Но ведь вы хотите мне помочь, правда? Не знаю, но почему-то с вами хочется быть откровенной. Я бы брата родного не могла попросить об этом, но вас…

И вдруг она засмеялась весело и лукаво:

— Это потому, что вы Людмилин, а не мой.

— То есть как? — удивленно спросил он.

— Но ведь вы… вы ведь любите Людмилу?

— То есть, позвольте, Ольга Яковлевна…

— Да что там позволять, мне это еще в Краснорецке ясно было. И любите на здоровье, — она даже руку ему на плечо положила. — И я очень рада. Потому-то я и могу давать вам такие странные поручения, что для меня-то вы ведь никакой, — говорила она, приблизив свое нежное, пышущее жаром лицо к его лицу.

Решение было вынесено в тот же вечер. Константину надлежало в ближайшее время выехать в Баку. А перед отъездом ему предстояло еще одно дело: встреча с рабочим депутатом четвертой Государственной думы, избранником петербургских рабочих.

Был еще утренний час, но в воздухе не чувствовалось свежести, и открытое, без единого облачка, небо над Петербургом теряло голубизну, приобретало светло-оловянный тон, обещая такой же жаркий день.

Подходя к тому дому, где проживал депутат, Константин издали узнал крупную и осанистую фигуру его возле парадного крыльца. Депутат держался за ручку двери, его большая, с высоким лбом и коротко остриженными волосами голова была открыта — видно, что он вышел ненадолго.

— И еще так же будет. И мои избиратели, честные рабочие люди, которые приходят ко мне со своими нуждами, снова будут спускать с моей лестницы ваших бесчисленных шпионов, — громко говорил депутат надзирателю и указывал на щупленького, с морщинистым бритым лицом человека в кепке и блузе, — неподдельные слезы текли по его щекам, он корчился и стонал.

— Я ваших депутатских прерогатив не отрицаю, — приложив руку в белой перчатке к козырьку и тут же отдернув ее, сказал участковый надзиратель в белом кителе, молодой, с черненькими усиками, по-столичному лощеный и щеголеватый. — Но ведь человек этот тоже ваш избиратель, вот паспорт его, вот прошение…, И только он шагнул через порог, как буйные личности, и посейчас находящиеся у вас в подъезде…

— Узнали в нем шпика, и причем нахального шпика, потому что он, минуя очередь, двинулся вверх по лестнице, заглядывая в лицо каждому… Да не суйте мне паспорт, подлая профессия написана на его лице…

— Оскорбление личности, — захныкал шпик. — Избиение и оскорбление.

— Э-э-э, толкуй тут с вами!..

И депутат неожиданно для своих собеседников широко шагнул с крыльца, взял под руку Константина и, открыв дверь, ввел его в дом.

На полутемной, довольно узенькой лестнице толпились люди, здесь пахло углем и металлом, крепким запахом заводской работы.

— Товарищи, я прошу прощения, у меня внеочередной случай, — громко сказал депутат.

— Да чего там…

— Ну конечно…

Они прошли вверх по лестнице, депутат ввел Константина в свой кабинет, полутемный, заставленный книгами.

— Входите, садитесь, товарищ Константин. Историю с картузом у путиловцев мне уже рассказали. Все до копейки переведем в Баку… «Рабочею кровью политые, священные копейки» — так, кажется, вы написали? Вот завтрашняя газета. Видели?

— Нет.

— Вот. — И он быстрым движением протянул Константину пахнущий типографией пористый оттиск.

Константину сразу бросилось в глаза: «По поручению и от имени петербургского пролетариата шлем горячий привет героическому пролетариату Баку, подающему пример единодушия и стойкости. Петербургский пролетариат с чутким вниманием следит за вашей борьбой».

— А вот из Ижевска пишут, — говорил депутат. — Поглядите: «Мы, группа рабочих, всесторонне обсудив создавшееся положение конфликта в Баку между трудом и капиталом, постановили приветствовать товарищей бакинцев в их стойкости и осудить произвольные действия бакинской администрации. Победа бакинцев — наша победа…»

— Приветствовать товарищей бакинцев в их стойкости, В стойкости — верно как выражено, а?.. А вот квитанция, последний перевод в Баку — полторы тысячи рублей.

— Но ведь сборы запрещены как будто? — спросил Константин.

Собеседник засмеялся.

— Вот, глядите! — и другой номер «Правды» очутился в быстрых и спорых руках его. — Разве не обратили внимания? Вот распоряжение градоначальника, категорически воспрещающее сбор денег «на цели, противные государственному порядку и общественному спокойствию». Видите, как жирно напечатали, типографской краски не пожалели, и самое видное место предоставили. А вот тут — мое объявление, сразу здесь же, под распоряжением градоначальника, мой адрес и час приема. И, конечно, рабочие прекрасно разобрались, что к чему. Видите, сколько народу на лестнице? Да и полиция, судя по количеству шпиков, которые вертятся возле моей квартиры, тоже, пожалуй, догадалась. Плачет, прохвост. Как не плакать? Чуть ли не все ступеньки пересчитал… Такая работа… Значит, едете?