— Вот это меня и смущает, Петр Митрофанович: откуда такая сознательность? Науруз, как я узнал, сын правоверного мусульманина и воспитывался при мечети, долгое время был муталимом. И казак какой-то непонятный, на других казаков не похожий.

— Вот уж насчет казака разрешите с вами не согласиться, — горячо заговорил Стефани. — Представьте себя в его положении. Ударив горца, он ждал, что горец полезет с ним в драку, и готов был к этой драке… А горец вдруг бьет не его, а пристава. То есть он этим ударом как бы говорит казаку: «Я знаю, тебе приказали, тебя натравили. И не тебе я буду мстить, а тем, кто тебя натравил». Такая наглядная пропаганда, знаете ли, может перевернуть душу человека. Ведь мы уверены, что настанет день, когда солдаты и казаки прекратят стрелять в народ. И, уверяю вас, вот этот казак перестанет стрелять один из первых.

— Науруза я на сегодня оставил у себя, и он ждет решения своей участи. Я ни в чем не обвиняю его, — угрюмо добавил Буниат. — Судя по всему, он надежный, хороший человек. Но пусть я лучше покажусь людям излишне подозрительным и жестоким, если только есть хоть какой-нибудь риск, что может пострадать организация… — Говоря это, он понизил голос почти до шепота.

Стефани вдруг понял его душевное состояние и взглянул в окно. Зловещий силуэт шпика по-прежнему вырисовывался на той стороне улицы — он стоял теперь возле прилавка маленькой табачной лавчонки.

— Вы убедили меня, — сказал Буниат. — Завтра я направлю его в Краснорецк.

Буниат ушел.

Стефани, взглянув в окно, увидел, как темный силуэт Буниата скользнул в черную тень домов.

«Таких, как он, еще мало, но их будет все больше и больше», — подумал Стефани.

Статистика была всю жизнь любимым предметом Петра Митрофановича. Изучение количественных изменений в хозяйстве современного общества неизменно давало ему уверенность в том, что капитализм идет к концу и подготовляет социализм.

Постоянно и пристально следя за изменением состава бакинских рабочих, Стефани один из первых установил возрастание год от года числа рабочих-азербайджанцев, их переход от занятий неквалифицированных ко все более квалифицированным. Появление таких людей, как Мешади Азизбеков, Кази-Мамед, Буниат Визиров, его не удивляло — статистика предсказала ему их появление. Но в начале века они насчитывались единицами, а сейчас стоят в ряду самых передовых.

Стефани усмехнулся и сунул руку в ящик. Тоненькая книжечка, которая была ему нужна, лежала сверху, но он не удержался и провел рукой по переплетам других заветных книжек, там хранимых. Он узнавал их на ощупь: «Капитал» Маркса, «Развитие капитализма в России» В. Ильина… Стефани вынул брошюру и в полутьме на обложке разобрал: «Извещения и резолюции летнего 1913 года совещания. Цена 40 сантимов». Какой путь на пароходе, на спинах ослов и на санитарной фуре проделала эта книжечка!

Вдруг в комнате стало светло. Чтобы разглядеть напечатанный на обложке текст, не надо было и наклоняться, все видно, как днем. Стефани поднял голову. Ярко горело электричество. Он взглянул в окно и там увидел вереницу огней. Забастовка на электростанции в этом районе была прекращена. Неужели электрики все же послушались меньшевиков?

Об этом же подумал и Буниат Визиров, отпрянувший от света в тень невысокого дома, мимо которого шел. Оглядев себя и убедившись, что ничто в его одежде не бросается в глаза, он быстрым шагом пошел в сторону электростанции, все время стараясь идти в тени домов. Вереница электрических фонарей ровно светила на протяжении всей улицы.

Куча мошкары вилась возле каждого фонаря, а на некоторых, сливаясь с чугунными столбами, неподвижно сидели ящерицы. Привлеченные сильным светом и загипнотизированные им, они карабкались вверх по столбу и пялили на свет свои блестящие глазки.

Невысокое здание электростанции с большими окнами, занимавшими всю стену, выглядело сейчас особенно ярко освещенным, словно назло… Возле главного входа стояли казаки; синие их черкески казались черными, белые бляшки на ремешках блестели, как серебряные. Заседланные лошади, привязанные к перилам невысокой, но широкой лестницы главного входа, мотали головами — их донимала мошкара, которой здесь, на свету, скопилось особенно много. И в этом непрестанном мотании Буниату почудилось нечто зловещее.

Буниат шел по другой стороне улицы и осторожно оглядывал освещенное здание. Он знал, что оно имеет входы со всех четырех сторон.

Буниат больше всего надеялся на ту дверь, что выходила во двор. Сюда обычно, доставлялся мазут, которым отапливалась электростанция. Чтобы узнать, нельзя ли этим путем пройти в здание, надо было проникнуть на маленький дворик, вплотную примыкавший ко двору электростанции. Калитка в этот дворик обычно не закрывалась, Буниат не раз ею пользовался. Она и сейчас оказалась открытой. Пройдя через нее и дворик к забору, Буниат ухватился за него и поднялся на руках. Двор электростанции был освещен так же ярко, как и фасад здания. Земля, покрытая мазутом, блестела, точно сковорода, намазанная маслом. Казак в черкеске, с карабином в руках, сидевший на лавочке, увидел Буниата и сразу вскочил. Буниат спрыгнул вниз и покинул дворик, свернув в маленький темный переулок. Здесь находился еще один ход на электростанцию — правый боковой, для рабочих, — на него Буниат не очень надеялся: этот вход, наверно, охраняли строго. Но ведь и через парадное проникнуть невозможно, а левый боковой заколочен изнутри, им не пользовались.

Едва попав в проулок, который вел к правому боковому входу, Буниат увидел, что на каменном крыльце и на больших каменных плитах тротуара толпятся люди. В глаза ему бросились плечистые, в своих белых летних матросках, с синими широкими воротниками и открытыми шеями, военные моряки вперемежку с темными фигурами рабочих. Буниат свободно мог сойти за рабочего электростанции и тихо подошел поближе. Теперь он даже узнал некоторых рабочих, стоявших у крыльца. Здесь были и казаки в своих темно-синих черкесках. На Буниата никто не обратил внимания, все были заняты оживленным, но тихим разговором. В нем участвовали и казаки и матросы. Вон казак прикурил у матроса. Осветились их лица — оба русые, темно-загорелые, как братья. Прикурив, казак что-то невнятно сказал. В ответ послышался голос, и Буниат вздрогнул: только Столетов мог говорить так раздельно, неторопливо и совсем негромко.