— Это вы верно сказали, — говорил Столетов, — не только о присяге тут разговор, а об отечестве. И для нас, рабочих, отечество наше не меньше дорого, чем для вас, военных. А вот для господ нефтепромышленников, против которых мы боремся, интересы своего кармана выше всего, а на отечество им наплевать. Известно ли вам, что с девятьсот второго года цена нефти поднялась больше чем в шесть раз: с шести копеек до тридцати восьми копеек, а добыча уменьшилась с шестисот — семисот пудов до пятисот — пятисот восьмидесяти пяти пудов?

— А разве им выгодно нефти меньше производить, если с каждого лишнего пуда имеет он своих тридцать восемь копеек? — недоверчиво спросил казак. — Где это ты цифры взял? Сам выдумал, верно?

— Эти цифры оглашались в Государственной думе и были в газетах напечатаны. А насчет производства пусть каждый рассудит: чтобы лишний пуд добыть, надо и на оборудование потратиться и нашего брата нанять. А зачем беспокоиться-трудиться, когда можно накинуть в этом году копейку на фунт, в будущем — еще две копейки и заставить платить того, кто керосин, бензин, мазут покупает. О себе он побеспокоился, а что из-за его корысти у нас в России меньше нефти производится, ему что! Вот у кого, правда, что отечества нет. Да какое может быть у них отечество, когда большая половина нефтяных богатств принадлежит иностранцам. Нобель и Ротшильд — вот самые главные нефтяные тузы. А они знают: чем в России меньше нефти производят, тем она слабее.

— Это так и есть, — подтвердил вдруг один из моряков. — Теперь даже и наш военный флот ладят переводить на дизеля.

Опять заговорил Столетов — снова о нефтепромышленниках и о рабочих, о том, что рабочие борются не только за улучшение своего положения, но и за то, чтобы двинуть вперед нефтяную промышленность… Иногда посреди речи ему вдруг задавали вопросы, прерывали его, оспаривая или соглашаясь. Он терпеливо выслушивал, отвечал, охотно повторял снова и разъяснял. Он всегда так говорил: не доклад, не лекция, не выступление на митинге, а разговор, простая беседа. Но как бы его далеко ни уводила неожиданная реплика собеседника, он упрямо приводил мысль к главному: нравственному оправданию бастующих, к утверждению того, что моряки и казаки, которых прислали на электростанцию заменить бастующих рабочих, совершают нехорошее дело, им лучше отступиться…

Невысокого роста, в косоворотке под пиджаком, Столетов, когда говорил, так смотрел на людей своими глубоко посаженными глазами, светлыми и смелыми, что впечатление незыблемой правды его слов еще больше усиливалось. Худощавая небольшая фигура, звук голоса, улыбка, весело открывавшая зубы, и в особенности прямой, внушавший доверие взгляд — все в нем казалось ладно, даже как-то мило, и притягивало. Становилось понятно, почему при всем том уважении, которым он пользовался в организации и в среде рабочих, его уменьшительно-ласково называли «Ванечка».

Буниат молча слушал Столетова. Все, что говорил Столетов, ему было знакомо, но слушал он с волнением, как слушают хорошую музыку. Буниат говорил с людьми совсем по-другому, несколько нараспев. А у Столетова обыденно-простая разговорная манера, то с цифрами, то с шутками, и потому она казалась Буниату замечательной.

Внимание Буниата неожиданно привлек к себе высокий молодой матрос, появившийся в толпе. Худощавый и черноволосый, сросшиеся брови, размашистые движения — все это так знакомо было Буниату, Моряк тоже взглянул на Буниата, веко его карего горячего глаза чуть дернулось — он подмигнул. Буниат признал его. Это один из рабочих электростанции, большевик. В руках он держал большой слесарный ключ. К нему подошел другой моряк, тоже высокого роста, с лейкой в руке, какие употребляются для заливки масла в машины. Эти переодетые моряками рабочие осторожно протиснулись на крыльцо. Казаки, занятые разговором со Столетовым, пропустили их. Предчувствуя то, что произойдет сейчас, Буниат поближе подошел к крыльцу — на случай, если потребуется его вмешательство.

— Вот видишь, друг, — говорил Ванечка, обращаясь к казаку, — ты дома у себя лампу заправлял керосином и не думал, наверно, что этот керосин мы для тебя своим трудом добывали и что из твоего трудового гривенника девять копеек берет себе буржуй, а только одна копейка доходит до нас. Ну, а теперь подумаешь об этом…

Он не успел договорить, как случилось то, чего, волнуясь, ожидал Буниат: все снова погрузилось во мрак, и только несколько мгновений спустя белые стены электростанции с ее большими черными окнами выплыли из темноты.

— Товарищи, спокойствие! — повелительно сказал Столетов. Совсем не похоже было, что это он же несколько секунд тому назад говорил так ласково. — Забастовочный комитет обратился к военным морякам, присланным на электростанцию, и разъяснил, какую позорную и штрейкбрехерскую роль им навязывают. Моряки прекратили работу…

Моряки выходили из темных дверей, вытирая тряпками руки.

Свисток, раздавшийся в темноте, заглушил слова Ванечки. Молоденький флотский офицер, весь в белом, только погоны и пуговицы поблескивали в темноте, кричал срывающимся, мальчишеским голосом:

— Почему безобразие? Почему нет освещения?

— Машина дурит, ваше благородье, — послышался насмешливый голос.

— Да чего говорить, не наше это дело! — сумрачно сказал еще кто-то из темноты.

Казак-постовой стоял покуривая и глядя себе под ноги. Рабочие с веселым говором свободно проходили в темное здание и выходили — он не препятствовал им. Ванечка подошел к Буниату, тот кивнул ему на казака.

— Ничего, пускай подумает.

И Буниату вспомнились слова Стефани о казаках и солдатах, сказанные сегодня.