Он ходил по галерее, следил за веселой возней с бельем и думал о том самом важном, что сегодня с ним произошло. Он понимал, что поручение Константина было первым поручением партийной организации, а это означало, что к его намерению вступить в партию отнеслись серьезно.

Словно бы дверь в мир борьбы и подвигов, в широкий мир нужды, гонений, страданий, многовековой несправедливости открылась перед ним, и Александр был уверен, что в этом мире ему будет неизмеримо шире и просторнее жить, чем в ограниченном несколькими улицами семейном мирке.

Вдруг на галерее показался Давид.

На нем была его лучшая черная пара, которую Саша видел всего раза два, и, чего уж Саша никогда не видел, под белым мягким воротничком продет был галстук и так туго затянут, что все жилы надулись на тонкой и сухой шее Давида. Обычно, когда Давид входил, Александр сразу чувствовал на себе его уважительный, взволнованный взгляд. Сейчас он, даже не поздоровавшись, спросил по-грузински:

— Константин у вас в доме?

— Говори по-русски… — сказал Саша.

— Э-э… — досадливо закряхтел Давид, но повторил вопрос по-русски.

— Идем, я тебя провожу, — ответил Саша. — Ты сегодня приоделся. Уж не на свадьбу ли?

Но Давид пропустил эту шутку мимо ушей и, войдя в комнату Саши, сразу бросился к Константину.

— Новости, амханаго Котэ, хорошие новости, помещение нашли.

Он взглянул на Александра, потом обернулся к Константину.

— Может, мне уйти? — самолюбиво спросил Саша.

Константин взглянул на него просто, спокойно.

— Очевидно, так лучше будет.

Александр круто повернулся и ушел.

Константин, взглянув ему вслед, покачал головой.

— Обиделся. Ну, это ничего. Парень он очень подходящий. И, помолчав, добавил: — Даже стоящий. Значит, поймет. Ну, так что у вас, Давид? Да вы садитесь и не изображайте собой фигуры вестника в греческих трагедиях.

— Зачем садиться? Идти надо, смотреть. Нашли помещение. И если не снять его, другим сдадут. Там фруктовый склад был.

— А ну, идем скорее.

Они ушли.

После того как Константин ушел, Саша обнаружил у себя на столе письмо и открытку, Марки были наклеены, адреса написаны. Оставалось только бросить их в почтовый ящик, но Константин, отвлеченный разговором с Давидом, очевидно забыл их здесь. Наверно, так не следовало поступать, но ведь в открытках никаких тайн не пишут, и Саша сам не заметил, как слово за словом прочел ее.

«Дорогая Людмила Евгеньевна, свидеться нам больше не пришлось, о чем сожалею. Привет всем вашим и Евгению Львовичу особо. Когда буду в Питере, постараюсь найти вас. Если бы вы все-таки иногда вспоминали обо мне, это было бы мне очень дорого. А я помню вас. И «Песню без слов» не забыл, — как прекрасно играли вы ее в тот вечер, когда я последний раз вас видел…»

Подписи не было, и действительно никаких тайн не открывалось в этих коротких, сдержанных строчках. Но Александру сразу послышалось в этих словах глубокое чувство. Что это за русская девушка Людмила? Она будет в Петербурге, а судя по адресу, живет в Краснорецке, Ребровая улица, дом Гедеминова.

Снова Краснорецк, туда уехал слепой мальчик. И Гедеминов — знакомая фамилия. Студент-юрист Гедеминов, беленький, хорошенький, со второго курса, выступал на сходке, говорил быстро, гладко, но о чем — все забылось. Да и Людмила эта, видимо, учится в Петербурге.

Саше мгновенно представились лица девушек-курсисток, с которыми встречался в столовой, — может быть, одна из них? «Песня без слов» Чайковского — так вот почему он так взволновался, услышав ее сегодня…

В дверь постучали.

— Можно, — сказал Саша, спрятав в карман корреспонденцию Константина.

Вошла Натела.

— Константин Матвеевич ушел? — спросила она.

— Да.

— Мама хотела узнать насчет ужина.

— Он не будет сегодня у нас ужинать, — отрывисто сказал Саша.

Натела покачала своей черной, гладко причесанной головой.

— Мы жалеем все. Он хороший человек. И даже мама развеселилась, ты заметил?

Саша кивнул головой.

— Когда он следующий раз у нас будет, ты сыграй «Песню без слов» Чайковского, — сказал он грустно.

— Зачем? — удивленно спросила Натела.

— Он очень любит эту вещь. Ты сегодня играла, и ему понравилось.

Сестра ушла, а Саша в задумчивости сел в кресло. Он был и раздражен и обижен, но ощущение, что с ним произошло за эти дни что-то очень важное, не покидало его.