Женская душа проста, но мужчины никак не могут в это поверить. Там, где нет ничего, кроме прямой линии, они упорно пытаются отыскать нечто сложное, но натыкаются на пустоту — и теряются. Так и душа Кризи, бывшая на самом-то деле не загадочней души ребенка, почудилась Деметриосу сложнее любой метафизической проблемы.

Расставшись с нею на дамбе, он вернулся к себе, словно во сне, не способный разобраться в сумятице, которая воцарилась в его душе. Для чего нужны ей эти три вещицы? Она бы не смогла ни носить, ни продать украденное у Бакис зеркало, гребень убитой женщины, жемчужное ожерелье богини. Оставляя их у себя, она ежедневно будет видеть эти роковые вещи. Так зачем же они? Чтобы уничтожить, едва завладев ими, из чувства какого-то непонятного ему превосходства над теми, кому эти вещи принадлежали прежде, кому служили, кого услаждали. Он хорошо знал, что женщины мало радости испытывают от деяний тайных — они радуются лишь, когда их поступки и обретения становятся явными и вызывающими зависть. Да, но... но откуда она знала, как могла предвидеть, что он согласится совершить это?

Если бы он захотел, то мог бы похитить Кризи, и она, отданная на его милость, стала бы его любовницей, женой или рабыней. Он мог ее уничтожить! Прокатившиеся над Египтом социальные катаклизмы приучили его жителей к мысли о неотвратимости смерти и ко всяким неожиданностям, так что никто не обеспокоился бы из-за исчезновения какой-то куртизанки. Кризи, конечно, понимала это, но все же осмелилась...

Чем больше он думал, тем большим восхищением проникался. А что, собственно говоря, она такого особенного попросила?! Ни любви, ни золота, ни драгоценностей... просто попросила совершить три фантастических преступления. Он и впрямь понравился ей — это было видно. Он предложил ей все сокровища Египта и понимал, что, прими она это предложение, он не дал бы ей и двух оболов и тотчас расстался бы с нею. Три преступления — плата не самая обычная, но Кризи стоила этого, ибо сама была женщиной редкостной, и он пообещал исполнить ее желание.

Чтобы не позволить времени отрезвить себя, Деметриос в тот же день побывал у Бакис, дом которой оказался пустым, и, найдя в потайном местечке серебряное зеркало, взял его и скрылся в садах.

Следовало ли сразу идти и ко второй жертве Кризи? Жрица Туни, обладательница гребня, была такой очаровательной и нежной, что Деметриос боялся растрогаться и отступить, прежде чем добьется желаемого. Надо было принять какие-то меры предосторожности.

Он вышел к Большой Террасе.

Куртизанки были на смотринах в своих «приемных спальнях». Их манеры и одеяния были не менее разнообразны, чем расы и возраст. Самые красивые, по обычаю Фринеи, оставляли открытым лишь лицо, с ног до головы укутываясь в одеяния из тонкой шерсти. Другие предпочитали прозрачные накидки, под которыми можно было смутно различить их прелести, как если бы рассматривать сквозь толщу воды зеленые водоросли. Те же, у кого главным оружием была молодость, оставались обнаженными до пояса, выпячивая груди, чтобы можно было оценить их упругость. Но самые зрелые, зная, что лицо стареет куда быстрее тела, сидели совсем обнаженными, поддерживая груди и раздвигая отяжелевшие бедра, словно пытаясь доказать, что они еще женщины.

Деметриос медленно прошел мимо, не переставая любоваться ими.

Женская нагота всегда возбуждала его. Он не понимал ни отвращения к увядшим матронам, ни безразличия к юным девочкам. Любая женщина могла бы его очаровать, лишь бы она оставалась молчаливой и не демонстрировала больше любовного исступления, чем того требовали нормы приличия, принятые в постели. Он даже предпочитал некрасивых женщин. Ему нравились более грубые тела, ибо, стоило ему залюбоваться совершенством форм, как желание его угасало. Красота женщин возбуждала его мозг, но не фаллос. Он со стыдом вспоминал, как однажды провел целый час рядом с самой восхитительной женщиной, которую ему только доводилось держать в объятиях, оставаясь при этом бессильным, будто старец. С тех пор он и стал предпочитать вовсе не изысканных любовниц.

— Дружочек, — вдруг окликнул его кто-то, — не меня ли ты ищешь?

Он не глядя покачал головой и двинулся дальше, ибо никогда не спал дважды с одной и той же женщиной. Это был единственный принцип, которому он следовал, приходя в сады Храма. В женщине, которой ты еще не обладал, есть что-то девственное, а во второй раз прелесть новизны пропадает. Это уже почти как брачное ложе. Деметриос боялся разочарований второй ночи. Хватит с него супружеских обязанностей по отношению к Беренике!

— Клонарион!

— Планго!

— Мнаис!

— Кробиль!

— Иоесса!

Те, мимо кого он проходил, выкрикивали свои имена, а некоторые расхваливали свои ласки и обещали нечто новенькое. Но Деметриос продолжал свой путь, еще не решившись, кого, по старой привычке, выберет наугад из толпы, как вдруг какая-то молоденькая девушка в голубом, склонив голову к плечу, мягко, почти дружески спросила:

— Что, не по карману?

От неожиданности он улыбнулся и остановился.

— Открой двери. Я выбираю тебя.

Девушка радостно вскочила и дважды стукнула в дверь. Старая рабыня отворила.

— Горго, — сказала девушка, — у меня гость. Поживее вина, пирожных — и приготовь ложе.

Она повернулась к Деметриосу.

— Осторожнее поднимайся: одна из ступенек никуда не годится. Проходи в спальню, я сейчас.

То была самая простая и скромная спальня начинающей куртизанки. Огромное ложе, еще одно — для отдыха, несколько ковриков и табуретов — вот и вся обстановка, но сквозь большой оконный проем виднелись сады и двойной Александрийский рейд.

Деметриос стоял и смотрел на город.

Закат в портовом городе! Ни с чем не сравнимая картина! Пурпурные воды, спокойное небо, корабли колышутся, словно цветы, — чья душа, смятенная печалью или радостью, не исполнится блаженного покоя при этом созерцании? Чьи шаги не замрут, чей голос не смолкнет, чей гнев не уляжется?..

Деметриос смотрел, словно околдованный, на зыбкое, дрожащее пламя, исходившее от солнца, уже наполовину погруженного в волны. Его отблески трепетали на кронах сада Афродиты. Над морем, над городом, над Храмом властвовал пурпур, цвета от огненно-красного до темно-фиолетового переливались и сражались, перетекали один в другой и сопротивлялись друг другу, отражаясь в темном зеркале торфяного озера Меотис, на окраине Александрии. Все двадцать тысяч зданий были окрашены в двадцать тысяч разных оттенков, и колдовская сила красоты этого зрелища была столь велика, что Деметриос вздохнул почти с облегчением, когда краски внезапно померкли и на город дохнула прохлада надвинувшейся ночи.