Прошло еще несколько дней. Алекс регулярно приносил своей гостье завтрак, обед и ужин, но они почти не общались, обмениваясь лишь вежливыми фразами. Джоанна сумела убедить Даркурта в том, что она и сама может перевязывать свою рану, и он уже не пытался помогать ей. Разумеется, было приятно самой о себе заботиться, но Джоанна довольно скоро поняла, что прикосновения Алекса не менее приятны, и теперь временами даже жалела о том, что отказалась от его помощи. Кроме того, она стала замечать, что слишком уж часто думает об этом человеке.

Ей было известно, что Даркурт спит на палубе, и несколько раз она слышала, как он разговаривал с матросами. Постепенно их язык становился ей понятен. Конечно, это был не тот греческий, который она учила, но он очень походил на язык Гомера, так что со временем она стала понимать отдельные фразы.

Выходить на палубу ей запретили, и это огорчило Джоанну, хотя она и понимала, что выражать неудовольствие в ее положении просто нелепо. Алекс ясно дал ей понять: ни одной женщине – ни иностранке, ни акорке – не дозволено проникать туда, где издавна находились только мужчины. Джоанне пришло в голову, что это очень напоминает британские клубы, куда также допускались лишь мужчины. Более того, создавалось впечатление, что клубы являются своего рода убежищами для мужчин – там они скрывались от донимающих их женщин. По мнению Джоанны, это выглядело довольно странно, ведь в другое время мужчины, не жалея сил, прямо-таки преследовали якобы надоевших им представительниц слабого пола. Видимо, во всем этом была своя логика, но Джоанна ее не понимала.

Впрочем, одиночество поначалу не казалось утомительным. Иллюминаторы постоянно были открьпы, так что Джоанна видела голубое небо и чувствовала дуновение морского ветра. Заточение в каюте не раздражало еще и потому, что Джоанна знала: совсем скоро она ступит на берег Акоры, где ее ждет Ройс. Поэтому сейчас, пока у нее было время, следовало придумать, как разыскать брата. Джоанна решила, что сделает это с помощью своего удивительного дара, и долгие часы старалась определить его местонахождение. Закрыв глаза, она думала о Ройсе и, мысленно рисуя его образ, силилась хоть что-нибудь увидеть.

Воображение нарисовало маленький молоточек, вставленный в щель между стенными панелями каюты… серебряное перо для письма… чистый сложенный лист бумаги, спрятанный за шкафом с картами… Когда же Джоанна представила себе остров, поднимающийся из морских волн, – он сразу же возник перед ней в иллюминаторе.

Но Ройса она не видела, и это приводило ее в отчаяние.

На четвертый день путешествия Даркурт внимательно посмотрел на нее и сказал:

– В сундуке есть книги. Можете почитать, если есть желание.

Джоанна невольно улыбнулась. Разумеется, она с удовольствием останется наедине с книгами – они помогут ей хотя бы ненадолго отвлечься от грустных мыслей и от этого бесконечного томительного ожидания.

Джоанна нашла в сундуке тяжеленные тома по горному делу, военной тактике и кораблестроению. Были у Алекса и книги по новейшим методам ведения сельского хозяйства – в другое время они, без сомнения, заинтересовали бы Джоанну. Что же касается лорда Даркурта, то он, как оказалось, читал поэмы Колриджа, потому что страницы в книге были уже разрезаны. Очевидно, не раз читали и книги с произведениями Китса и Вордсворта. Кроме того, Джоанна нашла полюбившийся ей роман Вальтера Скотта «Дева озера». Джоанна уже хотела взяться за роман, но тут ей попалась самая лучшая книга на свете – копия произведения, о котором говорили даже в тихом Хоукфорте. Роман «Чувство и чувствительность» был издан анонимно, но поговаривали, что автор – знатная провинциалка. Этой книгой зачитывались все.

Джоанна вскоре поняла, в чем причина успеха этого романа. Погрузившись в приключения семейства Дэшвуд, она не могла оторваться от романа и заснула лишь тогда, когда любовная интрига, в которую были замешаны сестры, разрешилась.

Утром Джоанна увидела на столе завтрак. Должно быть, Алекс приходил, когда она еще спала. Его поведение удивляло девушку; она пыталась поменьше о нем думать, однако у нее ничего не получалось. Ведь он зашил ее рану, уступил ей свою каюту и очень даже неплохо к ней относится. «А впрочем, ничего удивительного, – говорила себе Джоанна. – На его месте точно так же вел бы себя любой знатный англичанин, даже наполовину акорец…»

Позавтракав и с удовольствием приняв душ, Джоанна снова заглянула в сундук и даже вскрикнула от восторга. Под книгами с английскими романами и стихами она обнаружила старинные свитки.

Джоанна осторожно развернула один из них. Свиток был из плотного пергамента – такие она видела в хоукфортской библиотеке. Текст был довольно разборчивый, и Джоанна почти сразу поняла, что сумеет кое-что разобрать. Во всяком случае, первую строку она прочитала: «Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который, странствуя долго со дня, как святой Илион им разрушен…» [3]

«Одиссея»! Она держала в руках копию величайшей эпической поэмы Гомера. Эту книгу Джоанна знала и очень любила. Язык, на котором была написана поэма на свитке, очень походил на греческий, но все же Джоанна не все понимала. Точно так же она лишь отчасти понимала разговоры Даркурта с матросами.

Утро пролетело незаметно. Джоанна почти не отрывалась от свитка. Медленно, слово за словом, она разбирала текст. Конечно, она не надеялась на то, что ей удастся запомнить все новые слова, да и произносила их Джоанна на свой лад, но все же некоторых успехов добилась.