— Он блестящий мастер! — говорил он Китти, когда они сидели под деревом, отдыхая после игры в пятнашки. — С пергаментом и кожей он буквально чудеса творит — никто такого не умеет! Видела бы ты крошечные книжечки с заклинаниями, над которыми он работает в последнее время! Он оправил их в золотую филигрань в старинном пражском стиле, но при этом уменьшил её до микроскопических размеров. Он делает крошечные фигурки животных или цветы, а потом вправляет в них малюсенькие кусочки слоновой кости или драгоценные камни. Никто, кроме папы, такого не может.

— Должно быть, эти книжечки будут стоить целое состояние, — заметила Китти.

Якоб выплюнул стебелек травы, который он жевал.

— Ты, наверно, шутишь, — сказал он потускневшим голосом. — Волшебники платят ему гораздо меньше, чем стоит его работа. Ему никогда не платили по справедливости. Он едва сводит концы с концами. Вон, погляди!

Он кивнул на дом — с разъезжающейся черепицей на крыше, с покосившимися, чумазыми ставнями, с облупившейся дверью веранды.

— Думаешь, мы заслуживаем того, чтобы жить в таком доме? Не свисти!

— Ну, он всё-таки побольше моего будет, — заметила Китти.

— Типография Гирнека вторая по величине во всём Лондоне, — возразил Якоб. — Только у Ярослава типография больше нашей. И к тому же они шлепают самые простые книжки: обычные кожаные обложки, ежегодные альманахи, указатели — ничего особенного. А у нас — тонкая работа, настоящее ремесло! Вот почему так много волшебников приходят к нам, когда им надо переплести свои лучшие книги: им нравится эксклюзив и роскошь. Вон, на той неделе папа закончил обложку с пентаклем, выложенным крохотными бриллиантами. Нелепо, конечно, но ничего не попишешь: заказчица так хотела.

— Но почему же волшебники не платят твоему папе как следует? Неужели они не боятся, что он станет работать хуже, начнёт все делать спустя рукава?

— Мой папа для этого слишком гордый. Но на самом деле, ему просто некуда деваться. Ему приходится быть паинькой, иначе нас прикроют, а типографию отдадут кому-нибудь другому. Ты не забывай: мы ведь чехи, подозрительные чужестранцы. Нам нельзя доверять — и это несмотря на то, что Гирнеки живут в Лондоне уже полтора столетия.

— Как?! — возмутилась Китти. — Но это же смешно! Естественно, вам доверяют — иначе бы вас в два счета вышвырнули из страны!

— Нас просто терпят, потому что нуждаются в нашем умении. Но теперь, из-за всех этих передряг на материке, за нами следят в оба, на случай, если мы вдруг вступим в заговор со шпионами. На папиной фабрике, например, постоянно работает поисковый шар; и за Карелом с Робертом всё время наблюдают. За последние два года к нам четырежды являлась полиция. Последний раз весь дом вверх дном перевернули. Бабушка принимала ванну, так её так прямо и вытащили на улицу в её старой жестяной ванне.

— Ужас какой!

Китти подкинула крикетный мячик высоко в воздух и поймала его, протянув руку.

— Ну да. Вот тебе твои волшебники. Мы их ненавидим, конечно, но что мы можем-то? Эй, в чем дело? Ты чего губу закусила? Случилось что-то?

Китти поспешно перестала кусать губу.

— Да нет, я вот просто подумала: вы волшебников ненавидите, но при этом вся ваша семья их поддерживает — и твой папа на них работает, и братья твои работают в его типографии. Всё, что бы вы ни делали, так или иначе идёт им на пользу. И при этом они так мерзко с вами обращаются. По-моему, это неправильно. Почему бы твоей семье не заняться чем-нибудь другим?

Якоб печально усмехнулся:

— Знаешь, как говорит мой папа: безопаснее всего плыть за хвостом акулы. Мы делаем для волшебников всякие красивые штуковины, они и рады. А пока они нами довольны, они нас не трогают. Ну, почти не трогают. А если мы им не угодим, что будет? Они нас просто сожрут, наверняка. Ну вот, снова ты хмуришься.

Китти осталась недовольна его рассуждениями.

— Если вы не любите волшебников, вам не следует с ними сотрудничать! — твёрдо сказала она, — Это неправильно с точки зрения морали.

— Чего-о?

И Якоб пнул её в ногу — он рассердился по-настоящему.

— Не надо ля-ля! Что, твои родители с ними не сотрудничают, что ли? Все с ними сотрудничают! Другого выхода просто нет. Если ты откажешься на них работать, явится ночью полиция — или кто-нибудь ещё похуже — и поминай как звали! Просто нет другого выхода. Или всё-таки есть? Есть или нет?

— Н-нет, наверное…

— Вот то-то и оно, что нету. Хочешь жить — работай на них. И все.