— Но почему, сэр?

— Из-за американских мятежников. К несчастью, в данный момент ситуация достаточно напряжённая. Долго это не продлится. Мы прижучим этих янки, а потом снова обратим своё внимание к Европе. Но сейчас мы не хотим ничего, что может вызвать трения. Это понятно?

— Разумеется, сэр.

— Кроме того, мы и сами нарушаем договор не менее, чем по десяти пунктам. Что поделаешь, такое уж скользкое дело дипломатия. По правде говоря, в последние лет десять чехи мало-помалу начали поднимать голову. Итальянская и центрально-европейская кампании мистера Деверокса не принесли заметных плодов, и пражский совет принялся нащупывать слабые места нашей империи. Они то и дело покусывают нас, точно блоха собаку. Ладно, забудем об этом. Со временем все образуется…

Лицо замминистра сделалось одновременно суровым и самодовольным. Он снова обратился к карте.

— Значит так, Мэндрейк, — решительно произнёс он. — В Праге вам, я полагаю, понадобится наш человек. Кто-то, кто поможет разобраться в обстановке.

Натаниэль кивнул.

— У вас есть такой человек, сэр?

— Есть. Один из лучших наших агентов… Его зовут Арлекин.

— Арлекин…

Натаниэлю представилась стройная фигура в маске, что танцующим шагом крадется среди теней, неся с собой атмосферу карнавала и угрозы…

— Именно. Это его подпольная кличка. Настоящее его имя я вам сообщить не могу — возможно, он и сам его не знает. Если вы представили себе стройного и проворного джентльмена в маске и ярком костюме, должен вас разочаровать. Наш Арлекин — тучный немолодой человек с темпераментом гробовщика. Кстати, и ходить он предпочитает в чёрном.

Замминистра интеллигентно поморщился.

— Это Прага так влияет на людей, если прожить там чересчур долго. Она навевает меланхолию. За эти годы уже несколько наших агентов довели себя до самоубийства. Арлекин пока что держится, но и он мрачноват по натуре.

Натаниэль откинул волосы с глаз.

— Уверен, с этим я управлюсь, сэр. Где я смогу с ним увидеться?

— Сегодня вечером, в полночь, выйдите из своего отеля и направляйтесь в сторону кладбища при гетто — кстати, гетто будет неподалёку от вас, понимаете, Мэндрейк? Прямо через Староместскую площадь. На вас должна быть мягкая шляпа с кроваво-красным пером. Прогуливайтесь среди надгробий. Арлекин вас разыщет. Вы узнаете его по особой свече, которая будет у него в руках.

— По особой свече…

— Верно.

— А что в ней будет такого особенного? Она будет очень длинной, или сломанной, или ещё какой-нибудь?

— На этот счёт он мне ничего не сообщил.

Натаниэль скривился:

— Прошу прощения, но всё это выглядит чересчур театрально — вы не находите, сэр? Кладбище, свечи, кроваво-красные перья… Почему бы ему просто не позвонить мне в номер после того, как я приму душ с дороги, и не встретиться со мной в кафе на первом этаже отеля?

Замминистра слабо улыбнулся. Он передал пакет через стол Натаниэлю, обошел столы и с лёгким вздохом опустился в роскошное кожаное кресло. Он развернулся лицом к окну — над Лондоном снова нависали водянистые облака. Где-то на западе уже шёл дождь: в небе висели косые размытые полосы, падающие на невидимые отсюда далекие крыши. Некоторое время замминистра молча сидел и смотрел на небо.

— Вот перед вами современный город, — произнёс он наконец, — выстроенный в соответствии с наилучшими новейшими образцами. Взгляните на гордые здания Уайтхолла: среди них нет ни единого, которому было бы больше ста пятидесяти лет! Разумеется, у нас ещё остались ветхие, не реконструированные кварталы — это неизбежно, когда вокруг столько простолюдинов, — но сердце Лондона, где все мы живем и трудимся, стремится вперёд. Лондон — это город будущего. Город, достойный великой империи. Жилище вашей госпожи Уайтвелл, Мэндрейк, — прекрасное здание. Яркий пример современного направления в архитектуре. Побольше бы таких. Мистер Деверокс планирует в будущем году снести бульдозером большую часть «Ковент-Гардена» и возвести на месте всех этих домишек с деревянными балками великолепные кварталы из стекла и бетона… Кресло вновь развернулось в сторону кабинета; замминистра указал на карты.

— А Прага — Прага другая, Мэндрейк. С какой стороны ни взгляни, место это на редкость унылое, переполненное сожалениями об утраченном величии. Они слегка зациклены на всем, что уже давно умерло и ушло в прошлое: волшебниках, алхимиках, великой Чешской империи. Любой врач вам скажет: это нездоровый взгляд на вещи. Если бы Прага была человеком, мы, несомненно, заперли бы её в лечебнице. Смею сказать, Мэндрейк, что мы могли бы избавить Прагу от её грёз наяву, если бы захотели, — но мы к этому не стремимся. Нет уж. Пусть лучше она остается туманной и загадочной, чем сделается решительной и прозорливой, как Лондон. И таким людям, как Арлекин, которые присматривают за ней по нашей просьбе, поневоле приходится мыслить так же, как чехи. А иначе какой бы в них был толк? Арлекин, Мэндрейк, — куда лучший шпион, чем многие другие. Отсюда и красочные инструкции. Советую вам выполнить их буквально.

— Хорошо, сэр. Я сделаю всё, что в моих силах.

Едва материализовавшись, я понял, что я в Праге. Обветшалое великолепие золотого канделябра, висящего под потолком номера в отеле, вычурная и чумазая лепнина карнизов, пыльный балдахин на четырёх столбиках над узкой кроватью — все указывало на это. Как и унылое раздражение на лице моего хозяина. Договаривая последние слоги заклинания, он одновременно озирался по сторонам, как будто опасался, что обстановка номера набросится на него и укусит.