И когда наступил день решающего штурма Крепостной горы – последнего оплота гитлеровцев, окружённых в Будапеште, – советские пушки ударили точно по тем целям на горе, которые приметили моряки-разведчики и указали взятые ими «языки».

В один из дней конца марта Калганов получил известие, очень его опечалившее. В это время он был в прифронтовом госпитале: к недолеченной ране в руке прибавилась вторая, которую он успел получить после подземного похода – на этот раз он был ранен в ногу. Как завидовал он своим разведчикам, которые были уже далеко за Будапештом! Оттуда они и прислали командиру весть, так огорчившую его: выполняя боевое задание, погиб Аркадий Малахов.

Месяца четыре всего прослужил Малахов в отряде. Но Калганов уже успел полюбить этого находчивого ленинградского парня.

Ещё мальчишкой-ремесленником, в самые первые дни войны, в родном Ленинграде показал Аркадий, на что способен. В одну из ночей он выследил в сквере шпиона, который ракетами указывал цели немецким бомбардировщикам. Вооружённый только ученическим ремнём с пряжкой, Аркадий смело бросился преследовать шпиона, не раздумывая, что тот может застрелить его, – и шпион был пойман. Неполных семнадцати лет Аркадий уже стал бойцом истребительного батальона. Потом строил оборонительные рубежи под Ленинградом. Эвакуированный из осаждённого города, вскоре стал морским пехотинцем, высаживался в десантах в Керчь и через Днестровский лиман.

Недолго пробыл Аркадий в отряде, а память о себе оставил добрую…

Все в отряде любили Аркадия, мастера на шутку и острое слово, Аркашку-художника. В кармане его матросских брюк всегда лежал блокнот, в котором накопилось уже немало зарисовок: портреты товарищей, дунайские пейзажи, улицы югославских, венгерских городов. После войны, может быть, стал бы Аркадий настоящим художником.

Калганов знал: товарищи Малахова, и первым его друг Веретеник, поклялись, что отомстят за Аркадия. Знал, что они сдержат эту клятву в новых боях. И как хотелось Калганову быть вместе с ними! Ведь корабли флотилии снова идут вверх по Дунаю, снова в наступлении…

В один из дней этого наступления командующий флотилией контр-адмирал Холостяков перед строем моряков вручал правительственные награды отличившимся в боях. Один за другим по вызову выходили награждённые из строя, и адмирал прикреплял на грудь каждому из них орден или медаль.

Вот прозвучало:

– Матрос Малахов!

– Погиб смертью храбрых! – ответили из строя.

Командующий, нахмурившись, посмотрел на новенький орден Отечественной войны II степени, который он уже держал на ладони, отложил его в сторону, распорядился:

– Отправить на хранение семье!

Но как же всё-таки был потерян Малахов?

Чтобы рассказать об этом, надо рассказать не только о нём.

…По Дунаю проплыли последние льдины. Освободились от снега венгерские поля. Подсыхающими дорогами наши войска шли уже к австрийской границе. Чувствуя свой близкий конец, враг оборонялся ожесточённо. Он ещё держал в своих руках венгерский город Эстергом на правом берегу Дуная, всего в тридцати пяти километрах северо-западнее Будапешта. Но советские войска, обойдя Эстергом, прижали близ него к Дунаю несколько эсэсовских дивизий, охватив их с трёх сторон. Нужно было ударить по этим дивизиям с четвёртой стороны – с реки, чтобы разгромить их окончательно. Для этого требовалось высадить десант на правый берег, в тыл врага, западнее Эстергома.

Это была нелёгкая задача. Возле Эстергома враг сидел на обоих берегах Дуная, держа под прицелом своей артиллерии весь фарватер. А главное, около города гитлеровцы, как они это делали на Дунае уже не раз, создали преграду для наших кораблей, взорвав железнодорожный мост. Массивные фермы, сброшенные в воду, образовали как бы стальной забор. Требовалось найти в нём хотя бы маленькую щель, шириной пять-шесть метров и глубиной не менее метра, – такую, в которую смогли бы проскользнуть бронекатера.

В ночь перед той, в которую намечалось высадить десант, Любиша Жоржевич, Василий Глоба и Алексей Чхеидзе на полуглиссере сумели незаметно проскочить мимо немцев к мосту и, прокрутившись возле него полночи, нашли и промерили проход.

На следующую ночь, которая была такой же тёмной, к мосту с приглушёнными моторами вышел бронекатер. К левому борту его были пришвартованы две небольшие шлюпки. Они предназначались для матросов отряда разведки – Коцаря и Малахова, которые находились на том же катере. Малахова сначала не хотели брать: у него ещё не совсем зажила рана на ноге, полученная в Будапеште. Но он настоял на своём и теперь был вместе с товарищами.

С Коцарем и Малаховым на том же катере вышли Веретеник, Жоржевич и ещё один разведчик – Гура. Бронекатер должен был высадить их на остров, расположенный на пути к мосту, а Коцаря и Малахова в шлюпках оставить возле прохода, найденного между фермами взорванного моста.

Ещё раньше вышел полуглиссер с небольшой шлюпкой на буксире. На нём у штурвала сидел Алексей Чхеидзе. Вместе с ним находился и Глоба.

Каждому, кроме Чхеидзе, надлежало занять назначенный пост и только при подходе кораблей включить сигнальный фонарь. Чхеидзе же, после того как все займут свои места, должен был один вернуться на полуглиссере, доложить о готовности и, пересев на головной бронекатер, за которым пойдут все остальные, провести его через проход.