— Тебя не ранили?

— Нет. Но если бы и ранили, какая в том беда! Зато мы задали им хорошую трепку. Вы-то не ранены?

— Нет. Вот только шишка вскочила.

Высказав досаду, Сусаноо уселся под вяз. Внизу, в лучах вечернего, солнца, освещавшего склон горы, краснели крыши селения. Вид их был тих и спокоен, и Сусаноо даже показалось, что сражение, которое только что здесь развернулось, было сном.

Сидя на траве, они молча глядели на тихую деревню, окутанную сумерками.

— Шишка болит?

— Нет, не особенно.

— Надо приложить жеваный рис. Говорят, помогает.

— Вот как! Спасибо за совет.

Пришлось Сусаноо столкнуться и с другими жителями деревни, причем не с несколькими парнями, а почти со всеми. Так же как сторонники Сусаноо считали его своим вождем, так остальные парни почитали двух пожилых людей: Омоиканэ-но микото [140] и Тадзикарао-но микото. И эти люди, видимо, не питали к Сусаноо особой неприязни.

А Омоиканэ-но микото даже нравился необузданный нрав Сусаноо. Дня три спустя после драки на пастбище Сусаноо, как всегда, один пошел в горы, на старое болото, ловить рыбу. Туда же совершенно случайно пришел и Омоиканэ-но микото. Они дружески беседовали, сидя на стволе трухлявого дерева. Омоиканэ-но микото, старец с седой бородой и седыми волосами, носил почетное звание первого ученого и первого поэта в селении. Женщины вдобавок считали его весьма искусным колдуном, потому что он любил бродить в горах, выискивая лечебные травы.

У Сусаноо не было причин питать вражду к Омоиканэ-но микото. Поэтому он охотно беседовал с ним, закинув удочку в воду. Они долго разговаривали, сидя на берегу болота под ивой, увешанной серебристыми сережками.

— В последнее время все только и говорят о твоей силе,— сказал, помедлив, Омоиканэ-но микото и улыбнулся.

— Пустые разговоры.

— Хорошо, что говорят. А от того, о чем не говорят, какой прок.

Сусаноо пришел в недоумение.

— Вот как! Значит, не было бы разговоров, не было бы и...

— Не было бы и силы.

— Но золотой песок, если даже его не достать из воды, останется золотым.

— Однако определить, золотой он или не золотой, можно, лишь достав его из воды.

— Выходит, если человек достанет простой песок, а подумает, что он золотой...

— Тогда и простой песок станет золотым.

Сусаноо полагал, что Омоиканэ-но микото потешается над ним, но, взглянув на него, увидел, что улыбка притаилась лишь в уголках его морщинистых глаз — в самих же глазах не было и тени насмешки.

— В таком случае золотой песок ничего не стоит.

— Конечно. И тот, кто думает иначе, заблуждается.

Омоиканэ-но микото поднес к носу сорванный где-то стебель подбела и стал вдыхать его аромат.

Сусаноо сидел молча. Омоиканэ-но микото продолжал:

— Как-то вы мерялись силой с одним человеком, и он погиб, придавленный камнем. Не так ли?

— Мне жаль его.

Сусаноо подумал, что его порицают, и обратил взгляд на старое болото, слегка освещенное солнцем. В глубокой воде смутно отражались весенние деревья, покрытые молодой листвой. Омоиканэ-но микото, равнодушно вдыхая аромат подбела, продолжал:

— Жаль, конечно, но поступил он глупо. Тягаться с кем-то вообще не следует, это во-первых. Во-вторых, не имеет смысла тягаться, зная наперед, что не победишь. Но самая большая глупость — это жертвовать в подобных случаях своей жизнью.

— А я почему-то чувствую угрызения совести.

— Напрасно. Не ты же убил его. Его убили те, которые с жадным любопытством взирали на состязание.

— Они ненавидят меня.

— Конечно. Они так же ненавидели бы твоего противника, если бы победа была на его стороне.

— Значит, так устроен мир?

— Клюет! — сказал вместо ответа Омоиканэ-но микото.

Сусаноо дернул за удочку. На крючке отчаянно трепыхался серебристый кижуч.

— Рыба счастливее человека,— заметил Омоиканэ-но микото и, глядя, как Сусаноо насаживает рыбу на бамбуковую палку, усмехнувшись, пояснил: — Человек боится крючка, а рыба храбро глотает его и с легкостью умирает. Мне кажется, я завидую рыбе...

Сусаноо молча закинул леску в болото. И, с виноватым видом глядя на Омоиканэ-но микото, сказал: