И вот появилась Мартина. Она стала моей пробой пера, экспериментом, монстром, которого я, как доктор Франкенштейн, создал своими собственными руками. Моя первая и единственная попытка завести мимолетную интрижку, за которую я теперь и расплачивался. А тогда от меня потребовался только один телефонный звонок. На заднем сиденье такси, после ужина в «Лос Локос» я, не помня себя, запустил руку ей под блузку и провел пальцем вдоль кромки ее лифчика. Она дала мне понять, что хочет серьезных отношений. В ответ я пробормотал что-то типа «ага, я тоже», и она тут же принялась страстно меня целовать. И вот теперь раскаяние грозило захлестнуть меня с головой — это было совсем не сложно. Я вечно чувствую себя виноватым из-за того, из-за чего нормальные люди лишний раз не станут и голову напрягать: что я не подал нищему, не купил билет благотворительной лотереи, убил мотылька, который запутался в оконной сетке, — словом, чувство вины было и остается основной характеристикой моей натуры. А теперь, из-за Мартины, я чувствовал себя виноватым даже в том, что меня объективно совершенно не касалось. Хиросима — моя вина. «Титаник» — тоже из-за меня. Гана Соло заморозили в «Империя наносит ответный удар» — простите, принцесса Лея, это я виноват.

Моя совесть настаивала, чтобы теперь, в качестве расплаты, я начал встречаться с Мартиной. В конце концов, как утверждают католики, чтобы загладить вину, надо сделать так, чтобы последствия твоих ошибок падали на тебя самого, ведь с собственной болью легче справиться, чем с той, которую ты причинил другому. Сама по себе теория неплохая, но моих проблем она не решала. И если попытаться применить ее на практике, будет только хуже. В этом и заключалась вся суть задачи: мне нужно было избавиться от Мартины, но у меня не хватало сил ее бросить. Я в жизни ни одной девушки не бросил. Да, конечно, я вел себя с ними так отвратительно, что им рано или поздно приходилось от меня избавляться, но сам я никогда подобного поступка не совершал. Я просто не в состоянии сказать другому человеку, что я не испытываю к нему такой же сильной привязанности, как он — ко мне. Благодаря Агги мне даже кажется, что только я один на всем белом свете и могу, не покривив душой, сказать: «Мне от этого будет еще больнее, чем тебе».

00:50

Мартина или, точнее, мысли о ней лишили меня сна. Они кружили в голове, как лошади на ипподроме. Но в конце концов они замедлили свой бег и вернулись к своему обычному предмету — Агги. Как долго она гадала — вот как я сейчас с Мартиной, — как бы сказать мне о своем решении помягче? Она ведь хорошо понимала: что бы она ни сказала, какими словами ни попыталась бы мне все объяснить, она в любом случае разобьет мне сердце.

Пару месяцев спустя, когда я уже почти осознал, что ее со мной больше нет (это было не проще, чем, проснувшись однажды утром паралитиком, смириться с этим), мне пришло в голову, что, возможно, она не одну неделю, а то и не один месяц пыталась дать мне понять, что наше дело швах, но по собственной глупости я ничего не замечал. Было невыносимо больно думать, что все это время я жил, погрузившись в собственные иллюзии, был уверен, что она относится ко мне так же, как и я к ней, — теперь я уже и не знал, чему верить. Мне о многом нужно было бы спросить в тот момент, но я не смог; а к тому времени, когда я был уже в состоянии задавать вопросы не впадая в истерику, она прервала все контакты со мной.

Может быть, она приняла это решение в то самое утро, когда мы встретились у обувного отдела, или в кафе, когда у нас в кофе свернулось молоко, или когда она наехала на разделитель на стоянке, или когда свернула в тупик на Рилстон-роуд, или когда она наклонилась ко мне и поцеловала…

«Все, хватит». Я крепко закрыл глаза в надежде, что сейчас усну. «Все, хватит на сегодня раздумий». В таком состоянии мне точно не уснуть. Я заглянул в щель между шторами. Небо светлело — казалось, приближается утро. Я было подумал, не уснул ли я ненароком, и посмотрел на часы. Ночь еще только начиналась. Я лежал и разглядывал потолок, надеясь задремать от скуки. Потолка без очков я почти не видел, мир сливался в одно расплывчатое пятно, и за это я всегда буду благодарен судьбе.

Только к двенадцати годам я выяснил, что люди вообще-то задуманы зрячими. К тому времени мои глаза уже два года как видели все хуже и хуже. За все двенадцать лет моей жизни это была шестая большая несправедливость, или, если принимать во внимание только ту часть моей жизни, когда я уже умел говорить и более-менее связно думать, пятая. Не то чтобы я специально их считал, нет — поначалу я даже не считал их несправедливостью. Я думал, так и надо.

Мои первые очки были отвратительны — я отбивался, ругался и дулся, как мог, когда мне сообщили, что с этого момента они становятся неотъемлемой частью моей жизни. Я посмотрел в зеркало в магазине оптики и расплакался навзрыд. В то время было только два известных молодежных кумира, носивших очки: Брайн из «Птиц грома» и Джо 90 [23] , но даже тогда все автоматически считали тебя умным, раз уж ты в очках.

Мои сверстники, безо всякого повода с моей стороны, взяли на себя обязанность издеваться надо мной и моими очками при каждом удобном случае. Даже Сандра Ло, сама носившая розовые пластмассовые очки, присоединилась к остальным. Мне пришлось терпеть это глумление почти неделю, пока они, к моему великому облегчению, не нашли себе новую жертву. Младший брат Крэйга Харрисона показал свои причиндалы нескольким девочкам в канаве за школой. Надо признать, они сами его вынудили, но это не могло послужить ему оправданием. У парня явно не было ни стыда, ни совести.

В течение той злосчастной недели Саймон меня не бросил. Не то чтобы он меня защищал — этим он только навлек бы гонения и на себя тоже, — но мне было с кем поиграть, и я точно знал, что по крайней мере один человек в этом мире никогда не назовет меня очкариком. И вот однажды во время большой перемены мы с Саймоном играли в «вождей галактики» и путешествовали по бескрайним просторам вселенной, как вдруг меня осенило, что в этой игре мои очки могут очень даже пригодиться.

Я примотал шариковую ручку изолентой к правой дужке очков и превратил их таким образом в межгалактический передатчик. Мое изобретение имело сногсшибательный успех. Так началось одно из сильнейших в те годы повальных увлечений — это было круче, чем «кузнечик» и коллекционные карты «Возвращение Джедая», круче, чем застегнуть спортивную куртку только на верхнюю пуговицу, не вдевая руки в рукава, чтобы она развевалась, как плащ Бэтмена. К полудню мои очки перемерила буквально вся школа. К концу недели одноклассники начали приносить в школу солнечные очки, чтобы я переделал их в межгалактические передатчики. Эта мания, а вместе с ней и моя популярность резко пошли на спад, когда Стигги (Гаррет Иванс) принес мне на переделку бифокальные очки своего отца. Его отец сказал потом директору, что у Гаррета стопроцентное зрение, так что «ни черта удивительного», что он споткнулся и разбил их вдребезги, играя с Артуром Таппом в «выше ноги от земли».

Год спустя подобная судьба постигла и мои собственные очки. Это было в лагере скаутов на холмах Дербишира. Нас в палатке было пятеро, и перед сном Крэйг Батлер — он спал в середине — убедил нас, что неизвестные с остро заточенными столовыми ножами обязательно попытаются проникнуть ночью в палатку и украсть у нас какие-нибудь органы. Когда он закончил нас пугать, мне пришлось сдерживаться изо всех сил, чтобы не наделать под себя от страха. Я спал у входа в палатку, так что никто и ни за что не уговорил бы меня снять очки на ночь. Когда утром я проснулся, очки пропали, и мне пришлось их довольно долго искать. В конце концов я обнаружил их — вернее, то, что от них осталось, — под дрожащей задницей толстяка Найджела.