На бегу я торжествующе вскинул руки над головой. Тренер усмехнулся и помахал мне рукой.

Мои товарищи по команде бросились ко мне, когда я обежал третью базу, и с гиканьем принялись хлопать меня по спине. Затем я достиг «дома».

Счет в пользу Линнфилда — 2:0. Два очка, заработанных лично мною.

В следующем иннинге я послал мяч еще выше, получив еще один хоум-ран.

Еще через два иннинга я устроил целых два хоум-рана!

Снова и снова взмахивал я битой. Я посылал мяч все выше и выше. После седьмого хоум-рана публика пришла в неистовство.

Семь хоум-ранов — и рекорд школы побит. А когда я совершил девятый? Побит рекорд штата!

Игра закончилась со счетом 19:3 в пользу Линнфилда. Это вам не баран чихнул.

Меня окружила бушующая толпа. Джимми и Рон посадили меня к себе на плечи, а Том Скотт с телевидения засыпал меня вопросами, пока другие репортеры усердно фотографировали.

— Эй, Майк! — помахал мне Рон после того, как толпа начала понемножку рассеиваться. — Мы все собрались в пиццерию. Отметить победу, понимаешь. Пошли, чувак, ты сегодня звезда!

Я вскочил на велосипед.

— Погнали! — крикнул я, чувствуя, что вот-вот лопну от восторга.

Мы покатили прочь от школы, не потрудившись даже переодеться. Команда скандировала:

— Майк! Майк! Майк!

Это было изумительное ощущение. Но у меня вдруг екнуло сердце. Бита! Я обещал вернуть ее сразу после игры. Я обещал мистеру Смиту тут же отнести ее обратно в спортивный музей.

Я поехал медленнее, позволив товарищам меня обогнать. Продолжая скандировать мое имя, они скрылись за поворотом.

— Я вас потом нагоню! — крикнул я им вслед. Уж не знаю, слышали они меня или нет.

Но одно я знал точно: я не могу вернуть биту.

Ни за что.

Я должен оставить ее себе.

Это была лучшая в мире бита. Бита, способная устроить девять хоум-ранов за одну игру. Я не мог с ней расстаться. Обещание обещанием — но я должен был оставить ее себе.

Привстав над сиденьем велосипеда, я сжимал биту в руках, пытаясь решить, что же мне делать. Грешным делом я даже подумал поехать домой и припрятать биту у себя в комнате. Мистер Смит не знает, где я живу. Скорее всего, он меня не найдет.

Нет. Я решил, что это нехорошо.

Я решил поехать в музей. Выложить мистеру Смиту всю правду. Что мне необходима эта бита. Я заплачу ему, решил я. Любую сумму, какую он захочет. Мое сокровище того стоит.

Я вспомнил адрес на кредитной карточке. Ехать туда пришлось долго. Музей располагался в незнакомой мне части города. На улицах не было ни машин, ни прохожих. Никого и ничего…

Сам музей размещался в приземистом сером здании. Выглядело оно не слишком гостеприимно. Я оставил велосипед у дверей, и сжимая биту в руках, вошел в зал.

До чего клеевое местечко! И как это я раньше о нем не знал? Огромный, ярко освещенный зал заполняли спортивные экспозиции в натуральную величину.

Вот два хоккеиста яростно пытаются оттереть друг друга локтями. Фигуры, очевидно, были отлиты из воска. На лицах застыло зверское выражение.

А вот и теннисисты. Юноша в белом костюме вскинул ракетку, готовясь послать подачу своему сопернику. Они выглядели настолько реально, что мне казалось, будто мячик вот-вот и впрямь полетит через сетку!

Я прошел мимо двух старшеклассников-баскетболистов, застывших в прыжке. Их мускулы были напряжены. Я мог разглядеть даже капельки пота, поблескивающие на их лицах.

«Круто, — думал я, опираясь на биту и любуясь экспозицией. — До чего же круто!»

Бейсбольная экспозиция была еще не завершена. Часть площадки уже была готова, но не было восковых фигур игроков.

И когда я смотрел на площадку, по другую сторону ее вдруг возник мистер Смит.

— Здравствуй, Майк, — произнес он с улыбкой. Его безволосая голова светилась под светом ламп. — Спасибо, что возвращаешь биту.

Я колебался.

— Я… э… не могу ее вернуть, — наконец выдавил я.

Он удивленно сощурил серебристые глаза:

— Что?

— Я должен оставить ее себе, — пробормотал я. — Это замечательнейшая бита на свете. Я что угодно сделаю, лишь бы оставить ее себе!

Он потер пальцами свой бледный подбородок:

— Ну…

— Правда, — настаивал я. — Мне очень нужна эта бита. Я хочу оставить ее навечно!

— Хорошо, — согласился он. — Можешь оставить ее навечно.

У меня отвисла челюсть. Я был поражен.