В Соколиной, Кремлёвском и других анклавах все найденные материальные ценности подлежали непременному обмену на эквивалент. Гипотетически каждый гражданин анклава мог получить всё, что ему нужно, но в реальности необходимых материальных ценностей просто не оказывалось в наличии. Естественно, что недостача имелась всегда и только для рядовых граждан; по блату же можно было получить почти всё и в любое время. Не деньги, а связи играли главную роль. Широко была развита банковская система и потребительское кредитование.

Ивлев вздохнул. Он и раньше-то никогда не жил в кредит, даже когда было очень тяжело — ведь, как известно, берёшь чужие и на время, а отдаёшь свои и навсегда… ещё и под грабительские проценты. А сейчас вообще не имел к этому никакой склонности.

Крылатский анклав разительно отличался от других. По исламской традиции здесь были запрещены банки и ростовщичество — любое отступление от этого правила каралось публичной казнью. Каждое дело рассматривалось справедливо и всесторонне. Впрочем, пятерых повешенных ростовщиков хватило, чтобы дать понять всем, что это ремесло рискованное и опасное для жизни. Все платёжные операции родного анклава были обеспечены золотом и серебром. Излишка ювелирных украшений и личных ценностей не допускалось — золото и бриллианты подлежали немедленному изъятию, а при добровольной сдаче либо находке полагалась пятидесятипроцентная компенсация стоимости в динарах, которые подлежали обмену на дирхамы либо рубли.

Нужно было выходить.

За дверью Ивлева ждала пара немногословных охранников в чёрных костюмах. «А ведь бодигарды совсем не изменились».

— Володя, нам пора… — начал было Ивлев и попытался постучать в дверь соседнего номера.

— Господин Николаев не приглашен на ужин, — преградил ему путь один из верзил и тут же добавил, заметив неприязненный взгляд Ивлева: — Но ему подадут еду сюда. Следуйте за нами, господин полковник.

«А о звании моём вы не осведомлены — и это хорошо». За тридцать три года Ивлев так и не получил повышения, так и остался вечным подполковником. Клён следовал правилу: держи друзей близко, а врагов — ещё ближе.

Такими «близкими врагами» были он, Ивлев, и полковник Пётр Смирнов, который не смог стерпеть того, что во время бункерной Революции его деда не просто отстранили от власти, но пренебрежительно отодвинули в сторону.

Смирнову было двадцать пять лет, и он уже был полковником, хотя умом не сильно отличался от своего деда [11] . И если его отец, Василий, был осторожен и в политику предпочитал не лезть, то молодой полковник активно заигрывал со всеми радикалами анклава. Смирнов-младший считал, что Клён зажился и на старости лет сошел с ума, благо что этому идиоту хватало ума не высказывать своих мыслей вслух. Внук тыловой крысы, которая всегда сидела на снабжении и отсиживалась по тёплым кабинетам, тыря ценное снаряжение и припасы, а как только ей наступали на хвост — бежала жаловаться начальству.

Ивлев зло стиснул зубы, вспоминая старого начальника. Ему было совершенно непонятно, зачем Клён продвигает амбициозного и ненадёжного Смирнова. Но, хорошо изучив за последние годы управляющего анклавом, предполагал, что это неспроста: скорее всего, полковнику уготована участь тех нескольких ростовщиков, которых повесили. Что до него самого, то он не собирался вмешиваться или предупреждать Смирнова об опасности. Как говорила его покойная матушка: «Большие знания — долгие печали!»

Занятый такими мыслями Ивлев и не заметил, что уже стоит посреди роскошного, отделанного деревянными панелями лифта. Лифт, издав раскатистый симфонический сигнал, распахнул свои двери.

Перед глазами Ивлева предстал огромный банкетный зал, в центре которого находились пять бронированных колпаков-витрин. Вокруг витрин были расставлены несколько столов с яствами, стульев не было. Всё это больше напоминало шведский стол на каком-то курорте, чем респектабельный ужин. Интерьеры были роскошны, но вот блюда… Рацион оказался крайне сомнителен и скуден. Тут и там бегали лакеи, которые раздавали гостям небольшие керамические чашки, разливали супы и похлёбки, разносили спиртное.

— Это для вас, господин Ивлев, — тут же подошел один из лакеев, протягивая объемную чашку с непонятной зелёной жижей.

— Что это? — едва не поморщился подполковник.

— Это сельдереевый суп, — услужливо подсказал лакей.

Ивлев с сомнением зачерпнул ложку супа, отправил в рот. Суп оказался вполне недурным, приправленный какими-то кисло-сладкими специями. Подполковник взял чашку и, прихлёбывая, направился к одной из витрин. Здесь он с удивлением узнал знаменитое «Коронационное» яйцо Карла Фаберже. В этой же витрине была выставлена маленькая филигранная каретка.

Ивлев вспомнил, как после возвращения этих шедевров весь Интернет пестрел заголовками типа: «Эти яйца — тот же «Челси», только в профиль».

«Сокровища мировой элиты — теперь снова сокровища мировой элиты, — мимолётом подумалось Ивлеву. — Интересно, где застал их вирус? Неужели в Москве? Или это копии?» Спрашивать было нетактично, и подполковник предпочёл просто насладиться зелёным супом из сельдерея — это было, кажется, единственное блюдо, которое тут можно было есть без опаски.

Страшно было подумать о том, какие ценности были выставлены в остальных витринах. Да и что о нём могли подумать? Ходит тут, смотрит… Хотя эти экспонаты и выставляли тут для того, чтобы показать свою власть и влияние. Он всё-таки обошёл все витрины и полюбовался на все девять яиц Фаберже, а также на табакерки, ювелирные украшения и прочее, в изобилии укрытое за броней стёкол. А может быть, на копии?.. Только очень хорошо сделанные копии, поскольку локомотив нанотехнологий, главный инноватор страны, арендатор Шуваловского дворца, собирался выпускать копии этих яиц и украшений.