– Не было бы счастья, да несчастье помогло. Ирадий получил дефенсор*... заслуженно, - рассказывал деликатно архивариус, называя племянника по-взрослому: "Ирадий".
– Мы гордимся... гордились им, - поправился он.
– Но судьба, одаривая меньшим, забирает гораздо больше.

Не удержавшись, я порывисто обняла Штусса и приложилась к его груди. Он сперва опешил, но потом неловко обнял, поглаживая неуклюже.

– Ирадий рассказывал о вас... Я рад, что у него такой хороший друг... был, - запнулся мужчина.

– Не уезжайте!
– прижалась с отчаянием. Он часть - Радика. Не хочу отпускать. Не могу. Еще столько не сказано!

– К сожалению, никак. Документы поданы, заявление подписано ректором. И Марина согласилась поехать со мной... Марина - мать Ирадия, - пояснил архивариус.

Я решила, что между вдовой младшего брата и Штуссом имелась симпатия более глубокая, чем родственные чувства, но мужчина развеял предположение.

– Кроме Марины у меня никого не осталось. С семьей не сложилось, как и у нее, потому что она до сих пор хранит верность брату. Да ведь я не упрекнул бы, познакомься она с кем-нибудь. В наше время женщине трудно выживать в одиночку. А теперь и якоря на Большой земле не осталось, - сказал он, подразумевая Радика.
– Ни близких, ни родных. Марина тоже не видит волны. Как и я.

Как и я!
– завопил голосок.

– На новом месте и дышится легче, - сказал архивариус с запинкой.
– Уже поздно начинать новую жизнь, но и старую хочется завершить достойно. Так что поедем. Я же из тех мест в шесть лет уехал, но они снятся до сих пор. Зовут.

И мне снятся! И меня не отпускают! Приковали намертво.

Не выдержав, я вскочила, и, схватив сумку, бросилась из архива. Слезы застилали глаза.

На ощупь поползла вдоль стены и забилась в ответвление коридора, в темный закуток. Съехала по стене и, сжавшись, обхватила себя. Швырканье, всхлипы и хлюпанья вклинились в сонную тишину туннеля.

Родственные души... Простить... Отпустить... Оторвать.

Не могу и не хочу. Но нужно.

Потому что останется в сердце. Навечно.

И взрыв произошел.

Я заревела - громко, в голос, навзрыд. Выплакивала всё то, что копилось день за днем после гибели Радика. Мне следовало сделать это еще тогда, у машины скорой помощи, но сердце послушно замерзло, а боль продолжила пульсировать, отравляя ядом под ледяной коркой.

Захлебываясь плачем, я не заметила, как темнота замерла, насторожившись, и поползла ко мне - обнимая, обволакивая, утешая.

Я рыдала, и вместе со слезами, размазываемыми по щекам, отдавала, отпускала. В каком-то тумане освобождалась от гнета, сдавливавшего грудь.

Тьма была покрыта мягкой шерстью и потрескивала знакомо, по-домашнему. Мне казалось, я уткнулась в большую меховую подушку, которую уливала горькими слезами, и меня успокаивали и согревали, оттаивая всё, что наморозилось в душе.

В мультфильмах и на рисунках персонажи всегда ревут в три ручья, и рядом натекает огромная лужа. Наверное, мои слезы тоже образовали потоп на локальном участке институтских катакомб, смыв подземных обитателей, если таковые имелись.

Представив картинку тонущего Некты, я хихикнула.

Какое-то время сидела, бессмысленно уставившись в пространство перед собой. Голова звенела от пустоты. Порожний сосуд. Звонкое эхо.

Стало ли мне легче? Наверное.

Поднялась, пошатываясь, и темнота помогла удержать равновесие. Я благодарно погладила мохнатость. Совсем не страшно. Мой зверь разговаривал с невидимкой на одной волне, хотя у тьмы вполне осязаемый облик. В нее можно уткнуться и не отрываться, что я и сделала. Темнота затрещала в ответ - не угрожающе, а вполне даже добродушно, а потом легонько подтолкнула к свету, к коридорным лампам.