На освещенных пронзительным, падавшим из окна белым светом лицах сотрапезников обрывки теней, капли синевы трепетали во впадинах между веком и бровью и во взглядах из-под век. Северный свет сжигает всякий признак жизни, любую видимость человечности во всем, кроме глаз. Свет придает человеку мертвенный вид. Повернувшись к губернатору, я сказал ему с улыбкой, что и его лицо, как и у всех остальных за столом, напомнило мне лица спавших на рыночной площади солдат, которых я встретил той ночью, когда приехал в Рованиеми. Солдаты спали на земле, подстелив себе соломы. У них были гипсовые лица: без глаз, без губ, без носов, – гладкие лица яйцеобразной формы. Закрытые глаза спящих солдат были единственным живым местом, куда свет ложился робким легким прикосновением, образуя теплое гнездо, каплю тени, легкий мазок голубого цвета. Единственным живым местом в тех лицах был этот легкий мазок тени.

– Яйцеобразное лицо? У меня тоже яйцеобразное лицо? – сказал губернатор. Обеспокоенно посмотрев на меня, он потрогал свои глаза, губы и нос.

– Да, – сказал я, – именно яйцеобразное.

Все удивленно смотрели на меня и ощупывали свои лица. Тогда я рассказал, что мне довелось увидеть в Соданкюле, где я остановился на ночь по дороге в Петсамо. Была ясная белая ночь, деревья, дома, холмы – все казалось сделанным из гипса. Ночное солнце было слепым оком без ресниц.

Со стороны Ивало подъехала санитарная машина и остановилась возле небольшой гостиницы, где располагался временный госпиталь. Несколько одетых в белое санитаров (ах, этот ослепительный белый цвет их льняных халатов!) принялись извлекать из машины носилки и ставить их на траву. Трава тоже была белая, слегка подкрашенная прозрачной голубой вуалью. На носилках в неестественных позах лежали ледяные неподвижные гипсовые статуи с овальными гладкими головами без глаз, без носов, без губ. С яйцеобразными головами.

– Статуи? – сказал губернатор.

– Вы хотите сказать, что это были статуи, гипсовые статуи? Их привезли в госпиталь на санитарной машине?

– Именно статуи, – ответил я, – гипсовые статуи. Вдруг серое облако закрыло небо, из неожиданной тени вышли в своей истинной форме существа и предметы, растворенные до этого в застывшем белом световом потоке. В потоке затененного облаками света гипсовые статуи на носилках неожиданно превратились в человеческие тела, гипсовые маски – в человеческие лица из плоти, в живые человеческие лица. Это были люди, раненые солдаты. Они следили за мной удивленными неуверенными взглядами, поскольку и я на их глазах вдруг превратился из гипсовой статуи в живого человека.

– М`alianne, – серьезно сказал губернатор, глядя на меня удивленным неспокойным взглядом.

– М`alianne, – повторили все хором, поднимая полные до краев рюмки с коньяком.

– Что случилось с Яакко? Он с ума сошел? – сказал де Фокса и сжал мне руку.

Яакко Леппо сидел неподвижно, опустив голову на грудь, с бесстрастным лицом и глазами, полными черного огня. Он тихо бормотал что-то, потом медленно опустил на пояс правую руку, вытащил из ножен пуукко с рукоятью из оленьей кости, резко поднял свою короткую, толстую руку с ножом и пристально посмотрел в лицо Титу Михайлеску. Все последовали его примеру и вытащили свои пуукко из ножен.

– Нет, не так, – сказал губернатор.

Он тоже извлек из ножен пуукко и повторил движение охотника на медведей.

– Я понял, прямо в сердце, – сказал побледневший Титу Михайлеску.

– Да, прямо в сердце, – повторил губернатор и изобразил смертельный удар ножом сверху вниз.

– Медведь падает на землю, – сказал Михайлеску.

– Да, падает, но не сразу, – сказал Яакко Леппо, – он делает несколько шагов вперед, пошатывается, потом падает. Очень красивый момент.

– Ils sont tous ivres morts, – тихо сказал де Фокса, сжимая мне руку, – je commence `a avoir peur [377] .

– Не показывай вида, что ты трусишь, ради Бога! Если заметят, что ты боишься, они могут обидеться. Они неплохие парни, но, когда выпьют, становятся как дети, – сказал я.

– Да, неплохие, я знаю, – сказал де Фокса, – что они как дети. Но я боюсь детей.

– Чтобы показать свою храбрость, ты должен твердо говорить «м`alianne» и, глядя им прямо в лицо, одним духом опрокидывать рюмку.

– Я больше не могу. Еще одна рюмка – и я поплыл, – сказал де Фокса.

– Ради Бога! Не напивайся! Когда напивается испанец, это становится опасным.

– Se~nor Ministro, – сказал финский офицер, майор фон Гартманн, обращаясь к де Фокса по-испански, – во время гражданской войны в Испании я учил моих друзей из терции [378] игре с пуукко. Очень интересная игра. Хотите, я и вас научу, Se~nor Ministro?

– Je n’en vois pas la n'ecessit'e [379] , – сказал де Фокса с подозрительным видом. Майор фон Гартманн закончил кавалерийскую школу в Пинероло, воевал добровольцем в Испании в армии Франко, и, как воспитанному, но властному человеку, ему нравилось вежливое подчинение.

– Вы не хотите, чтобы я научил вас? Но почему? Этой игре вы должны научиться, Se~nor Ministro. Смотрите. Ладонь левой руки с расставленными пальцами кладется на стол, в правой руке – пуукко, вы быстрым ударом втыкаете нож между пальцами в стол.

Говоря так, он поднимает пуукко и наносит удар между растопыренными пальцами. Кончик ножа втыкается между указательным и средним пальцами.

– Видали? – спрашивает майор фон Гартманн.

– V'algame Dios! [380] – восклицает побледневший де Фокса.