Поощренный таким вниманием, загонщик разговорился. Говорил он не очень-то складно и пустился в излишние еще подробности о том, как ночевали они, загонщики, в лесной сторожке с поленом под головой заместо подушки; как подкрепились чарочкой зелена вина да закусили корочкой хлебца; как под утро разыгралась вьюга и замела медвежий след; как увязли они по пояс в рыхлом снегу и как наконец-то уж добрались до берлоги зверя, где он залег крепко.

– - Зверя?
– - переспросила купчиха.
– - Да ведь ты говорил все про медведицу с медвежатами?

Загонщик снисходительно усмехнулся.

– - А медведица, по-твоему, нешто не зверь?

– - Зверь -- сам медведь...

– - А жена его -- звериха?

– - Ну тебя, зубоскал! Да живьем-то вы как ее взяли?

– - Есть у нас один такой медвежатник, Вавилой звать, самого черта, поди, не испугается. Взял он, это, из костра головню -- только искры сыплются -- и полез к ней ползком в гости, в самую берлогу.

– - Вот бесстрашный! Ну, а она что же?

– - Старуха-то? Спит, знамо, своей зимней спячкой, во сне лапу сосет, а около жмутся ее ребятки-медвежата. Ткнул он ей тут горящей головней прямо в морду, -- хошь не хошь, проснулась, да как заревет благим матом!

– - Ай, страсти какие! Ну и что же? Накинулась на твоего Вавилу?

– - Зубами-то сама на него щелкает, а чтобы тронуть -- ни-ни! Он же долго тоже растабаривать с нею не стал, хвать за загривок одного медвежонка, да по-рачьи опять назад к выходу. Выполз здрав и невредим.

– - Но она-то, мать родная, чего смотрела? Без бою, так и отдала свое детище?

– - Да коли перед мордой тебе этакой головней машут, так, небось, не полезешь в драку.

– - И совсем не вылезла из берлоги?

– - Вылезла. Да мы-то, прочие, стояли уж наготове, всей гурьбой на нее навалились, живой рукой связали. Одному, правда, изрядно тут от нее попало: вместе с шапкой ему и кожу с черепа сняла...

– - Царица Небесная! Да я теперича со страху, хоть золотом меня осыпь, не пойду уже в лес!

– - Пойди, тетка, сделай такую милость! Тебя там только и недоставало.

Новый взрыв хохота окружающих наградил остроумца, разобиженная же "тетка" плюнула и надулась.

– - А тебе, князь, случалось тоже охотиться на медведя?
– - спросил Бутурлин Курбского.

– - Сколько раз, -- отвечал Курбский.
– - У нас ведь на Литве, в Полесье, красному зверю самый вод, и нашим панам нет лучше потехи, как этакая звериная облава, либо травля. Но самому-то мне, признаться, более по душе идти на медведя, да и на кабана, один на один.

– - Но это ведь куда опасней?

– - Вот потому-то мне и любо. Это не простая бойня, а настоящий бой, где можно помериться силами.

Бутурлин взглянул на говорящего с удивлением и восхищением.

– - И с каким оружием ты шел в этакий бой?
– - спросил он.
– - Только с самопалом?

– - Ходил и с самопалом, но чаще того с шибнем.

– - А это что за штука?

– - Шибень -- короткое копье о двух железных концах, а то и просто деревянная палица с обожженными концами.

– - Шибнем-то что!
– - заметил тут загонщик с важностью бывалого охотника.
– - А вот, поди-ко-сь, возьми медведя, как наш брат, голыми руками!

Самохвальство слабосильного на вид мужичонки вызвало у Курбского только улыбку; Петрусь же счел долгом огрызнуться за своего господина.

– - Храбер ты, братику, поколе самому ребер не поломали! И медвежонка-то, поди, не посмеешь пальцем тронуть!

– - Я-то?

– - Да, ты.

– - Медвежонка?

– - Медвежонка. А хочешь показать свою прыть, так полезай к ним сейчас в яму.

– - Зачем я к ним полезу?
– - отозвался храбрец тоном значительно уже ниже, не без опаски заглядывая в глубину.
– - Медвежата -- те же щенки; охота мне с ними возжаться!

– - Есть там про тебя и мать-медведица; только спит, в снегу зарылась.

– - Так чего ее, старуху, будить-то? Пущай дрыхнет! Бутурлина, не менее других, забавляли неудачные увертки загонщика.

– - Экой ты сердобольный!
– - сказал он.
– - Даром лезть туда, понятно, кому охота. А вот, коли я дам тебе рублик заработать...

С этими словами юноша достал из кармана кошель, а из кошеля новенький серебряный рубль. Соблазн для бедняка-мужика был не малый; а насмешки окружающих еще более его подзадоривали.

– - Ну, давай уж сюда!
– - решился он, наконец, и потянулся за рублем.