______________________

* Современная хроника сохранила имена и остальных медиков, нарочно выписанных Годуновым из-за границы. Самым искусным в лечении всяких болезней почитался уроженец Венгрии Христофор Рейтлингер, прибывший в Москву с английским посланником. Другие были чистокровные немцы: Давид Вазмер, Генрих Щредер (из Любка), Иоган Вильке (из Риги) и Каспар Фидлер (из Кенигсберга). Как дорожил Годунов этими учеными людьми, показывает их обеспеченное материальное положение: каждый имел свою деревню с тридцатью работниками и пять лошадей верховых и каретных; кроме трех или четырех блюд с царской кухни, каждому отпускались ежедневно: штоф водки, уксусу и "запас для стола"; и ежемесячно -- "знатное" количество хлеба, бочка пива и шестьдесят возов дров. Затем, после всякого удачного лечения царя, они получали еще экстренные подарки камками, бархатами и соболями.

– - Но с одним человеком у меня еще не покончены счеты!
– - воскликнул Курбский, не забывший данного ему паном Тарло обещания "быть к его услугам" после похода.

– - Ну, так научитесь драться левой рукой, -- утешил его с улыбкой былой студент.
– - Времени у вас на то довольно.

– - Да не одному же мне упражняться с самим собой?

– - А я-то на что? У нас в Праге любой студент дерется почти что одинаково, что правой, что левой рукой.

– - Весьма вам обязан, -- сказал Курбский.
– - Но и левой рукой я боюсь шевельнуть: правая сейчас заноет.

– - Patientia, amice! (Терпение, мой друг!) К весне все у вас будет в порядке.

Были у Курбского и другие две заботы. Одна касалась Маруси: несмотря на дальнейшие поиски со стороны обоих ее дядей, местопребывание ее оставалось неизвестным: как видение, она исчезла без следа.

Едва ли не более еще, однако, озабочивал Курбского один упорный слух, ходивший по городу: говорили, будто бы царевич Димитрий покинут поляками и снял даже осаду с Новгорода-Северска. Проверить этот слух не представлялось возможности. Бутурлин, с которым Курбский с первого же дня так хорошо было сошелся, не показывал уже глаз. По словам Бенского, бедному юноше, подавшему первый повод к катастрофе с Курбским в медвежьей яме, досталась за то если не "бастонада" (батоги), то капитальная головомойка (eine capitale Kopfwascherei); вероятно, ему было воспрещено и навещать больного. Сам же Венский, на вопрос Курбского относительно упомянутого слуха, дипломатично отговорился тем, что война -- не по его части.

Тут, накануне Валерианова дня (21 января), в комнату к Курбскому ворвался младший из дядей Маруси, весь сияя от удовольствия.

– - Узнал ведь, узнал!

– - Про Марусю?
– - встрепенулся и Курбский.

– - Да нет же! Не я узнал, а он меня узнал, рукой еще вот этак махнул.

– - Да кто такой, Степан Маркыч? О ком ты говоришь?

– - О ком вся Москва говорит? О Басманове. Ведь ты же слышал, что государь нарочно вызвал его сюда из Северской земли?

– - Слышал; да что мне в том?

– - Как что? Он один ведь из всех наших военачальников дал отпор этому самозванцу...

– - Ты забываешь, Степан Маркыч, -- прервал Курбский, -- что для меня то не самозванец.

– - Ну, ну, не буду. Так вот, изволишь видеть, вышел я нонече ранним утром по делам своим из дому; как завернул на Арбат, -- такое многолюдство, что с нуждою пробраться. "Куда, ребята? На пожар, что ли?" -- "Какое на пожар! Басманова встречать: бояре с час уже, слышь, за город к нему выехали".

– - И ты побежал за другими?

– - А чем же я их хуже. Долго ли, коротко ли, загремели барабаны, затрубили трубы, засвистали флейточки. Ну, едут! И точно, впереди всех стрельцы, за стрельцами музыканты, а там царедворцы, сперва помельче чином, потом все крупнее, а за самыми крупными -- он, наш батюшка Петр Федорыч Басманов! Как я тут гаркну: "Слава Басманову!" Услышал ведь, оглянулся на меня, да этак ручкой знак подал: "И ты, мол, здесь, милый человек?" Тут я заорал уже во всю голову: "Слава!" И народ кругом, спасибо, не выдал, подхватил; по всей улице, как гром, прокатилось: "Слава! Слава!.." Да ты не слушаешь, князь?
– - не без досады прервал сам себя Биркин, замечая раздумчивый и угрюмый вид своего слушателя.

– - Все слышал, -- отвечал Курбский.
– - Только дивлюсь я тебе, Степан Маркыч: с чего ты так обрадовался?

– - Как с чего? Перво-наперво я тоже сын отечества; а потом... как знать? Коли подвернется какой ни есть подряд для царского двора, да этакий первый боярин словечко за меня замолвит, так мое дело и в шляпе: глядь, предоставят мне беспошлинный торг по всей земле русской...

Несмотря на свое удрученное настроение духа, Курбский не мог не улыбнуться над полетом купеческой фантазии.

– - Басманов, сколько мне ведомо, -- сказал он, -- вовсе еще и не боярин, а не то что первый.

– - Чего нет, то может статься; а что Басманову до боярства лишь рукой подать, -- это как пить дать.

В данном случае Биркин оказался, действительно, пророком. Заглянувший на следующий день к своему пациенту Бенский рассказал ему о царских милостях, которых удостоился Басманов; на первом же приеме государь поздравил этого доблестного воина со званием боярина, тут же собственноручно поднес ему золотое блюдо, весом в 6 фунтов, насыпанное червонцами, да вдобавок пожаловал ему еще поместье с крестьянами, всякие ценные подарки и наличными деньгами две тысячи рублей.