Никита, как я и ожидал, перетянул ее в свой, Автомеханический. В день экзаменов она упросила меня проводить ее.

— Ты в коридоре постоишь, Митя, — уговаривала она. — Я буду знать, что ты рядом, все-таки легче будет…

Я согласился — знал по своему опыту, как нужна поддержка и сочувствие в такой час. Она вздрогнула, когда назвали ее имя, строго выпрямилась и, прежде чем отойти от меня, прошептала про себя:

— Мамочка, родненькая… помоги… — и пошла в аудиторию.

Я медленно прошел в конец пустого коридора, к окну, испытывая невольное беспокойство. «Интересно, что сейчас делает мать, — вспомнил я и улыбнулся. — Дошли ли до нее Тонина мольба о помощи? Думает ли она о нас? Конечно, думает. О ком же ей еще думать… Сидит, небось, на крыльце в окружении кур, одна…» Мне вдруг со всей остротой передалось ее тоскливое одиночество, я зябко поежился. Сегодня же надо написать ей, чтобы перебиралась к нам… Горьких минут и у меня достаточно, и помощь ее мне нужна не меньше, чем Тоне…

Сзади меня гулко загремели торопливые шаги. Я оглянулся. Тоня неслась по коридору. Она с разлету чмокнула меня в щеку и, счастливая, показал мне все пять пальцев — дескать, сдала на «пятерку». Затем, подхватив меня под руку, она двинулась к выходу…

Училась Тоня легко, задания выполняла быстро и без усилий, в институте была, видимо, личностью популярной: к нам заходили студенты толпами и в одиночку — просто посидеть, попить чайку, посмотреть на хозяйку. Она никому не оказывала особого предпочтения, со всеми вела себя одинаково приветливо, шумела, смеялась… Лишь в отношении к Никите проскальзывало что-то новое, едва уловимое — то ли нежность застенчиво влюбленной, то ли заботливость сестры. Часто она медлила с ужином.

— Подождем немного, может, Никита придет…

В обществе друг друга они не скучали.

— Пойдем туда, где еще не были ни разу, — просила она: Никита знакомил ее с Москвой. Из приличия они приглашали и меня:

— Ты идешь с нами? Нет? Ну, будь, здоров…

Вечером, возвратясь домой, Тоня сообщала торопливо и возбужденно:

— Знаешь, где мы были? В планетарии. В первый раз вижу такие чудеса… Теперь-то уж я смогу поговорить о звездах!.. Сириус, Венера, Марс… Все высмотрела! В другой раз на Воробьевы горы поедем… — И тут же спросила с огорчением: — Митя, почему в Москве каруселей нет? Понаставили бы их на площадях — пускай катаются, кому весело.

Иногда Никита приносил с собой бутылку вина. Это случалось обычно в субботу. Мы торжественно садились за стол втроем, редко вчетвером — наведывался Саня Кочевой. Но меня и Саню Никита не замечал, как будто нас и не было совсем, он весь был в ней, в Тоне. И Кочевой однажды произнес с напускным пафосом, не без издевки:

— Вот и тронулся лед, товарищи! Порадуемся и выпьем по этому случаю.

Никита насторожился:

— Это ты про что?

— Про тебя. Ты все горевал, что не можешь понять любовного шелеста листочков… Вот и для тебя, хоть и осень на дворе, подул весенний ветерок, а в душе защебетали птички. Ничего не поделаешь — закон природы. Да ты не стесняйся, мы же свои, мы понимаем…

Никита сердито взлохматил волосы:

— Подите вы к лешему! — Он густо покраснел, покосился на мою сестру, которая, лукаво улыбаясь, приподняла бокал с вином и смотрела сквозь него на свет. — Скажи им, Тоня, что мы с тобой старые друзья: нас рыбалка сдружила, караси да окуни…

— А они что думают?

— Думают, будто я ухаживаю за тобой, будто влюблен.

Тоня поставила бокал на стол, спросила с наивным простодушием:

— А ты разве не влюблен, Никита?

Мы рассмеялись. Никита покачал головой и вздохнул:

— И ты, Брут?

— Какой Брут, Никита? Напрасно ты стесняешься, чудачок. Я ведь девушка стоящая, честное слово: учусь на «отлично», умею варить обед, могу сплясать, играю в футбол… А парень тем и хорош, что бывает влюблен, шепчет при луне разные красивые слова… «О, светлый ангел, говори! В ночи над головой моей ты так прекрасна, как неба ясного крылатый гость, когда летит по облакам ленивым…» — вдруг прочитала она и засмеялась, видя наши изумленные лица. — Это я в одной пьесе у Мити вычитала. Хорошо ведь? Учитесь! — Она повернулась к Сане и смежила дремотные свои веки. — А что толку, например, в Сане Кочевом? Глаза красивые, вроде бы горячие, а души не греют. Какой в нем интерес для девушки?

Я понял: Тоня пошла в атаку. Никита сразу приободрился:

— Кочевой весь в мечтах, тем и интересен.

Тоня с наигранной завистью вздохнула:

— И что это за девушка, о которой убивается такой хороший, мечтательный парень Саня? — Она лукаво подмигнула Никите. — Я слышала, что и братец мой, Митя…

Я хмуро прервал ее:

— Ты бы не совала нос, куда тебя не просят.

— Видишь, какие! Сами суются в чужие дела, а их не тронь!

— Для братца твоего все это в прошлом, — объяснил Никита в шутливой форме. — Ну ладно, Нина Сокол тоже славная девушка, под стать Лене — красивая, смелая… Но и Нина теперь, кажется, в прошлом. Другая появилась на горизонте, разноглазая! — Он усмехнулся. — Видел я ее… Ракета: вспыхнет, ослепит и погаснет.

Саня торопливо вытер платком вспотевший лоб и с укором взглянул на Никиту — ему, видимо, неприятен был этот разговор.

— Ну, зачем ты так?..

А я подумал, следя, как пальцы Сани крошили на стол хлеб: «Меня жалеет…»

Никита тоже понял, что иронически-шутливый тон его не к месту сейчас, отпил глоток вина и обратился к Сане, переключая беседу на другое:

— Расскажи, как ты странствовал. Лене приветы наши передал?

Кочевой кивнул головой и застенчиво улыбнулся, слегка покраснев: