«Мы, неискушенные девушки с косами, сразу же узнаем своих рыцарей», — сказала Вера при последнем свидании, и Валерий надеялся, что она сумеет прочесть между строк то самое важное, что заставляло Валерия писать эти письма. Только раз он отважился написать: «Живу надеждой на скорую встречу. Надеюсь, тогда командир коммунистического полка наберется смелости и скажет вам три заветных слова, что непрестанно, с великим волнением твердит про себя».

Ответ пришел странный. Вера писала: «Большое спасибо за Ваше письмо. Я очень рада, что Ваши дела идут хорошо, что Вы проникаетесь чувством искренней дружбы к солдатам, что наши взгляды на жизнь сближаются все больше и больше. Валерий Аркадьевич, в ближайшее время, буквально в ближайшие дни, мы сменим свой адрес. Пока не пишите, Ждите письма…»

Второе письмо не пришло.

— Товарищ Ваницкий, — разбудил его как-то начальник караула. — Ребята поджигателей притащили, они, так иху хату, склад поджигали с мукой. Хотели на месте прихлопнуть их.

Несколько дней в городе загорались то продуктовые лабазы, то шубный завод, то просто дома обывателей сгорали, как спички. Несколько дней город жил, как на мине, ежеминутно ожидая набата с каланчи. И, наконец, поджигатели пойманы…

Застегнув гимнастерку и подпоясавшись, Валерий быстро прошел в канцелярию. Там, в углу, у печки, сидели под охраной солдат двое в замасленных ватных тужурках.

— Говорят, деповские. Мы их прямо со спичками захватили.

Лица у пойманных покрыты грязной щетиной и кровью. Тужурки порваны. Видно, не сразу сдались.

— Вот у них отобрали. — Конвоир показал два нагана, четыре гранаты-лимонки, бутыль с керосином.

— Утром мы их отправим в ревком, — говорил Валерий, осматривая трофеи, — а пока… — и запнулся: в одном из поджигателей узнал однокашника по юнкерскому училищу, во втором — жандармского ротмистра Горева, которого часто видел у отца.

«Дворяне, русские офицеры поджигают дома обывателей. Непостижимо уму»,

— Оставьте нас наедине, — приказал Валерий. И когда солдаты нехотя вышли из комнаты, спросил арестованных:

— Господа, объясните, пожалуйста, ваши поступки?

— Я предателю не отвечаю, — бросил Горев и отвернулся.

— Предатель и трус, — добавил подпоручик. — Из трусости за свою поганую шкуру вы переметнулись к большевикам.

Обвинить офицера в трусости! Валерий задохнулся от гнева и замахнулся на Горева.

— Бей, гадина! Бей, — Горев даже не прикрылся, не отвернулся. Только по-волчьи щелкнул зубами. — Из-за трусости, желания выслужиться перед «товарищами» предаешь нас и позоришь отца.

Глухую угрозу услышал Валерий в последних словах.

«Неужели отец причастен к поджогам? Но Михельсон остановил шахты, чтобы не дать угля большевикам. Добрейший Петухов прячет муку, морит голодом детей, чтобы ослабить большевиков…»

Мысль мутилась и шла кругами, как вода в половодье.

— Дайте мне слово прекратить поджоги и я отпущу вас немедленно.

Арестованные переглянулись. За обоих ответил Горев:

— Что ж нам остается делать, Валерий Аркадьевич? Совать голову в петлю? Даю вам честное слово русского офицера.

Валерий доволен таким оборотом. Он поступил по-рыцарски, не нарушив обычаев офицерской солидарности, и спас город от пожаров. Честное слово офицера — это кремень.

Валерий распахнул дверь.

— Прошу. Можете быть свободны.

Но ротмистр Горев и подпоручик не торопились выходить. За дверью стояли солдаты с винтовками и угрюмо смотрели на арестованных.

— Товарищи, — обратился Валерий к солдатам, — произошла ошибка. Вы арестовали не тех, кого надо. Я вам потом объясню, а пока пропустите их. — И, увидев, что солдаты не двигаются, повысил голос:

— Я приказываю пропустить!

Все бы это, возможно, не имело последствий, но через несколько дней подожгли паровую мельницу. Одного поджигателя поймали.

— Ба-а, — воскликнул солдат, врезая переодетому офицеру кулачищем по уху, — это тебя, так твою хату, отпустил на прошлой неделе наш командир?

Митинг был бурный.

— Контра… Буржуй… расстрелять, — кричали солдаты на митинге, ругая Валерия.

Писарь полка помог Валерию убежать с гауптвахты, куда его посадили в ожидании решения ревкома.

4.

В минуты душевной и физической боли был зачат Филя. Еще в чреве своем возненавидела его мать. А родился — и стал вторым солнцем для Ксюши, давая силы и жизнь.

Ксюша стояла над мертвым сыном и видела только его. Арина, зажженные свечи, дурманящий запах ладана, соседки, ребятишки у их подолов — все, кроме Фили, плавали в сером, тягучем тумане. В нем вязли и возгласы служившего панихиду Кузьмы и всхлипывания Арины, только голос Фили звучал в ушах Ксюши. Звонкий радостный голос. Он никогда не должен умолкнуть.