Шрифт:
5.
Пройдя вторую калитку и поздоровавшись со сторожившим ее небритым солдатом, Вера направилась к деловому двору. Там, у дверей закрытого склада, на ящиках для макарон, на закрытых брезентом штабелях мешков с мукой, и прямо на белесой, мучнистой земле сидели человек тридцать солдат. Слышались смех, шутки, порой соленые. При виде Веры стало вдруг тихо.
— Здравствуйте, товарищи!
— Здравия желаем, Вера Кондратьевна!
— Товарищи! Скоро кончаются наши курсы и вы поедете в деревню, где сейчас засилие эсеров, где наши люди пока, как березы в степи: на сотни верст если встретишь одного — хорошо. Сейчас, идя к вам, я повстречалась с видной эсеркой, вы ее знаете по митингам — Грюн…
— Еще бы не знать, складно говорит.
— Сколь с ней спорили.
— Она едет в деревню, товарищи. Там встретите и таких, особенно после расстрела в Петрограде. И говорю вам прямо, готовьте себя к решительному отпору эсерам. Вам надо твердо запомнить, что сулят и что на самом деле несут эсеры. Официально вы едете помогать в уборке хлебов. И во многих местах вам сразу же скажут представители разных комитетов содействия: идите, мол, к Тит Титычу или Савве Саввичу, у них и хлеба побольше, и кормят сытнее, а ваша задача — прежде всего помочь маломощным хозяйствам, солдаткам, фронтовикам. С этими вопросами мы сегодня и разберемся.
— Вера Кондратьевна, — перебил ее неожиданно мастеровой в засаленной тужурке. — К вам какой-то офицер приставал у ворот, что случилось?
— Все в порядке. Просто встретился друг детства.
— Надо быть осторожней.
— Я это потом поняла. Извините, товарищ Ельцов.
6.
— Любовь — это, Ксюшенька…
— Гхээ… Дозвольте, барышня, обратиться, как пройтить в село Камышовку, до конторы товарища… господина Ваницкого?
Странное дело. Вчера гуляли с Евгенией по степи — трое спросили контору Ваницкого. И сегодня — второй. Все плечистые, бородатые, толстошеей — не мужики, а быки откормленные. Грюн осматривает каждого, как на весы становит.
— Иди прямо. За озером — Камышовка. Увидишь церковь, против нее и контора.
— Премного вам благодарны, товарищи барышни. Дозвольте идти?
И этого Грюн проводила глазами до поворота дороги и, взяв Ксюшу под руку, повела ее по тропе, по чистой, умытой росой траве.
— Любовь, милая Ксюшенька, должна быть свободна, как ветерок, как морская волна. Как то облачко на небе… видишь его? Прихотливое, все клубами. Или вон та яркая, пестрая бабочка, что порхает с одного цветка на другой. Понравился мужчина — поцелуй его, отдайся ему самозабвенно, со всем пылом страсти, несказанного сумасшедшего наслаждения. Через неделю он непременно приестся, как приедается все, что чрезмерно сладко. А через месяц встретишь его случайно на улице и не сможешь вспомнить, где и когда с ним встречалась? Он совершенно забыт. Сегодня я сгораю в объятиях другого.
Где вы теперь? Кто вам целует пальцы? Куда ушел ваш китайчонок Ли? Последний раз вы, кажется, любили португальца? Иль, может быть, с малайцем вы ушли?Красиво поется, Ксюша. И это не просто песня, а гимн божественному разврату, сладости беспокойной, безумной свободной любви. А вот слушай еще.
Хочу быть дерзким, хочу быть смелым, Хочу одежду с тебя сорвать, хочу упиться роскошным телом… Тара-ра-рам, тара-ра-рам, тара-ра-рам…Голос у Евгении звонкий, с переливами, как у птицы-зорянки.
— Барышни, дозвольте спросить, эта дорога случайно не в Камышовку ведет?
— Прямо идите, против церкви контора Ваницкого.
— Что-с?
Очередной бородач, с усами в разные стороны, недоуменно вытаращил глаза, оглянулся сторожко. Ксюша весело рассмеялась.
— Контора Ваницкого, говорю, прямо.
Странная эта Евгения Грюн. Приехала сюда дней пять назад. То сидит с Лукичом в его комнате и из-за двери слышится: бу, бу, бу, как над покойником читают, то уйдет куда-то и нет ее целых полдня, а то, как сейчас, схватит Ксюшу под руку, как подружку, раскатится смехом.
— Гулять идем.
— Некогда мне. По хозяйству…
— Борис Лукич отпустил. Клавдия Петровна — тоже. А в степи сейчас чудо как хорошо.
Брали с собой хлеба, огурцов, воды в туеске.
— Ксюшенька, оглядись вокруг. Не так. Ты прищурь чуть глаза и смотри, как колышется даль, будто бы волны ходят вокруг. Настоящее море. А ты знаешь, кстати сказать, несколько миллионов лет назад здесь действительно было море. Высоко-высоко над нами, может быть, где сейчас кружит коршун, ты видишь его? Так до самого коршуна была все вода. А где мы идем, тут было морское дно. Плавали диковинные рыбы и разные морские страшилища, и дочери морского царя всплывали на поверхность, выслеживать себе кого-нибудь на предмет выйти замуж. Дуры какие. Мужья — пьяницы, драчуны, дебоширы. Мало того, ты устала сегодня, тебе нездоровится, а он пришел вечером навеселе, хлопнул тебя по спине ладошкой и валит на кровать. У тебя на душе буря, гроза, кошки скребут, может быть, слезы в горле стоят, а ты покоряйся ему, ублажай. Показывай, будто и впрямь без ума от его грубых ласк.
Странная какая Евгения. Мужики про это же сказывают со смаком, слюни на губах, аж противно. Бабы начнут мусолить, вовсе душу мутит.
А эта — как сказку сказывает.
— Старый муж, грозный муж, —пела Грюн.
Он не любит меня, и сидит только деньги считает. Он ревнует меня и тиранит меня, даже в церковь одну не пускает. А я все же сбегу, а я все же сбегу в божий храм к капуцину монаху и к решетке прижмусь, все, что чувствует грудь, все грехи расскажу я без страха. Ох как любо смотреть, ах как любо смотреть, как глаза его вдруг разгорятся, и как будет просить, чтоб его полюбить, полюбить… и грехи все простятся.