— Ты нам расскажи, как в Камышовке люди живут?

— Обычно.

— Как так обычно? Кулаки есть? Бедняки, фронтовики, недовольные? У вас же заготовительная контора Ваницкого. Неужели ничего не приметила и живешь с заткнутыми ушами и закрытыми глазами?

— Я? — даже на колени привстала Ксюша и надкусанный огурец отложила. Возмутили слова Вавилы, а крыть-то нечем. Призналась себе, что и правда не видит людей. Разве что в лавке. Но хотелось хоть чуть оправдаться. — Нам Борис Лукич газеты читает. Про войну. Ох-ох, сколь сил надо, чтоб немца побить. Большаков каких-то шибко ругает. Прямо не люди они…

— А кто?

— И сказать не могу. Вот увидела б и сразу узнала. Лохматые… морды злые…

Вавила от души рассмеялся.

— Ты на меня посмотри, на Егора.

— Ты што, за большака себя выставить хочешь? С другими шуткуй. А вас-то не первый год обоих знаю. А все же свобода пришла еще не для всех, — и рассказала про Васю. — Хороший он, а его травят на селе. Как подумаю про него, так жалость берет, приласкала бы его, словно брата, а подойдет и брезгую им, как лягушкой.

— А ты говоришь, живем как обычно, — укорил Вавила. — Помнишь, Ксюша, на Богомдарованном мы создали комитет? Таких бы людей нам в Камышовке найти, как Федор, Михей. Не забыла Михея? — говорил и торопливо укладывал в мешок остатки хлеба, два огурца…

— Такое не забывается.

— А ты забыла, почему он погиб. И клятву нашу забыла. Михей-то тоже был большевик. Не веришь? Вот честное слово даю.

Распрощались. Ушли. Обещали скоро зайти в Камышовку. Обещали, если будут на прииске, передать от Ксюши привет. Всем, всем — и товарищам, и тайге. Ксюша долго смотрела им вслед.

Вспомнился веселый, работящий Михей, первый на селе гармонист, первый парень, что сказал Ксюше робко: может, вместе, одной дорогой пойдем? На всю жизнь?

И он большевик?

Уже за озером Егор спросил Вавилу:

— Слыхал Ксюхин рассказ про Васю?

— Отстань, Егор Дмитрия.

— Нет, не отстану. Лушка придет крестить, а поп ее спросит: кто у сына отец? Што Лушка попу ответит? Мать-то девка, а сын подзаборник. Закон на коне не объедешь. Денег, скажешь, нет на женитьбу. Слышь, друг, прислал нам Петрович двадцать рублев на харчи. Ужель мы с тобой на харчи не заробим? Не веришь ты в бога и к попам не хочешь ходить — не ходи, а на Лушке женись по закону. Ты все грезишь: революция скоро. Я не спорю с тобой, может, и скоро. И по селам с тобой хожу, и на митингах выступать научился. Не меньше тебя революцию жду, а все же на Лушке женись, покеда не поздно. Поспорим на завтрашнем митинге с эсерами, да и дуй не стой прямо на прииск… Ну, конешным делом, и я с тобой.

5.

Июньская ночь короче воробьиного шага. Смежил глаза на закате, чуть всхрапнул и — рассвет. А на рассвете, после тяжелого трудового дня, спится так сладко, что «хошь режь, как говорят в Рогачево, хошь живьем тащи в речку».

Разметалась Лушка во сне на подушках и от толчков, от побудки только урчала вполголоса, как закипающий самовар.

— Проснись ты, проснись, тебе говорят, — будит кто-то. Хоть сон и глубок, но Лушка соображает, что до начала работы есть еще время малость поспать.

— Да проснись, наконец! Вавила ждет.

— Ась?! — сразу сбросила одеяло и села, опустив ноги с топчана. Глаза огромные, будто и не спала. Аграфена рядом, седая, худущая. Стекла в окне чуть синеватые.

— Где Вавила?

— Тише ты, оглашенная, — оглянувшись на дверь, Аграфена прикрыла ладошкой рот Лушки. — Ну и спать здорова… — Тут и сказала, как говорят в Рогачево — Хошь тут тебя режь, хошь на речку живьем тащи.

Лушка сомкнула веки. Про Вавилу, конечно, приснилось, как снилось вчера и каждую ночь. Подпиленным деревцем повалилась опять на подушку.

— Как угорела, — ругнулась Аграфена. — Тебе говорят, Вавила ждет.

Тут уж Лушкин сон, как метлой смело.

— Где?

— За поскотиной.

— Так чего ж ты молчишь? — метнулась к двери. Аграфена остановила.

— Сарафан хоть надень. Да меня подожди, вместе пойдем.

— Ни… я быстрее одна, — торопливо накинула сарафан и, открыв дверь, уже на ступеньках, обернулась к Аграфене. — Да где же Вавила?

— У рогачевской поскотины.

Придерживая руками живот, Лушка пыталась бежать, но тяжел живот. Не бежала, а семенила босыми ногами. И каждый пень, каждый поворот дороги, бугор напоминали про Вавилу.

Тут он сидел на корточках и помогал жучку переплыть море-лужу на сухом тальниковом листке. Странным тогда показалось такое занятие.

У той вон пихты он рассказывал ей про остров, где живут одни мужики, и не поймешь, откуда они появляются. Проснешься, а рядом новый мужик, — говорил Вавила.

«Звонарь», — думала тогда Лушка. А догадалась совсем недавно: остров, где одни мужики, — это мужская тюрьма.

Ох и длинная нонче дорога. А с Вавилой, бывало, шла, аж досада брала — до чего коротка.