И тачка вместе с десятником закувыркалась по откосу отвала и шлепнулась в воду.

— Так его… Ой, ха-ха… штраф тебе. Так тебя…

— Господи, спаси и помилуй, — лепетал перепуганный десятник, выбираясь на противоположный берег ключа.

— Ат-ту его… Взять… — ревела толпа.

Десятник, втянув голову, как затравленный заяц, бежал по кустам в тайгу, торопился как можно скорее и как можно дальше убраться от прииска.

5.

Премьер-министр ее величества королевы Великобритании Ллойд Джордж заканчивал в парламенте свой ответ на запрос оппозиции.

— …Положение в России сложно, и мы не можем оставаться безразличными к судьбе больного человека в Европе. Если безответственные силы в России возьмут верх над силами благоразумия, то русская армия может прекратить военные действия, и военная машина Германии с новой силой ударит по нашему фронту. Больше того, негоцианты могут потерять в России свои капиталы, вложенные в фабрики, шахты, заводы, торговые предприятия и банки.

Я и правительство королевы полностью сознаем всю сложность обстановки в России, чем можем, помогаем силам благоразумия.

Могу заверить парламент, что наш посол в России и послы стран Антанты сделают все возможное, чтобы облегчить князю Львову и министру Керенскому их тяжелую ношу…

6.

Коренник бежал машистой рысью, а пристяжная, отбросив голову в сторону, скакала, будто рассорилась с рослым коренником, будто даже видеть его не хотела. Только черные гривы их стелились по ветру и сливались в одну.

Небольшое озеро, березовые куртины и пашни с бесконечными межами, мелькали возле дороги.

Ваницкий косил глаза на Грюн. Сидит она рядом в дорожном экипаже. Соломенная шляпка надвинута на глаза. Ветерок полощет воротничок ее белой блузки, играет рыжеватыми волосами. И вся она свежая, чистая, как это тихое летнее утро.

Вчера вечером у Ваницкого было отличное настроение. Они завершали с Евгенией Грюн поездку по приискам. И вдруг телеграмма от управляющего Богомдарованным. «Рабочие вышли повиновения. Меня и десятника вывезли тачке, — читал Ваницкий. — Предъявляют ультимативные требования. Необходимы солдаты…»

— Ах, сучье племя!

— Ваницкий! При девушке! — возмутилась Грюн.

— Простите, пожалуйста. — Наклонившись к Евгении, взял ее прохладные пальцы и поднес их к губам. Надо было хоть на минуту спрятать свое лицо, чем-то закрыть свои губы, с которых срывались слова куда хлеще прежних. Тонкие пальцы Грюн пахли лавандой. У матери руки тоже пахли лавандой, и это чуть успокоило. «Один, два, три…» Досчитав до сорока, Аркадий Илларионович попробовал перевести разговор в полушутку.

— Подумайте, сиволапое мужичье предъявляет мне, Ваницкому, ультиматум.

— Да, ситуация…

Странные интонации: то ли сочувствует, то ли насмешничает.

— Между прочим, недавно сиволапое мужичье предъявило ультиматум Николаю Второму, и самодержец ему подчинился. Тогда вы, милый мой спутник, поддержали мужиков. Иначе и быть не могло.

«Ох, язычок у нее…»

Пришлось изменить маршрут и срочно ехать на Богомдарованный. Раньше послал бы телеграмму губернатору: «шлите сотню казаков Ваницкий». И сегодня можно послать, куда следует, телеграмму, но где взять надежных казаков?

Э-э, надо думать о чем-то другом.

Ваницкий повернулся к Грюн.

— Слуги доносят царю Иуде, что родился в Иерусалиме гениальный мальчик. «Убей его или приблизь его к трону и сделай своим первым советником», — сказали ему мудрецы. «Не могу ни убить его, ни приблизить к себе, не испытав его», — ответил им царь.

И тут мимо дворца идет тот самый мальчик. «Запрячь колесницу», — крикнул царь, и на четверке бешеных скакунов догнал мальчика.

— Здравствуй, мальчик.

— Здравствуй, царь.

— Куда идешь?

— В школу.

— Что несешь с собой?

— Хлеб.

Царь скрылся в облаках рыжей пыли, а мальчик пошел в свою школу.

Год прошел! Царь снова видит: идет по улице, мимо дворца тот же мальчик.

— Лошадей! — крикнул царь и, догнав мальчика, спрашивает сразу — С чем?

На секунду смешался мальчик от неожиданного вопроса, но сразу же улыбнулся приветливо и, поклонившись, ответил:

— С маслом, мой царь!

Евгения рассмеялась.

— Чудесная сказка, кроме совершенно несущественной мелочи — сливочное масло в ту пору было не известно, а в прованское масло не макали тот хлеб, что брали в дорогу, и ваша древняя мудрость, наверное, моложе вас. Итак, вы хотели проверить меня и с царственной высоты крикнуть: с чем, Евгения? Я помню наш спор и отвечу вам сразу: с дружбой, с лаской, мой царь!