Шрифт:
— Увы, не сложилась, значит, не могла.
— Представляете себе, параллельный вы говорите параллельному мне, что жизнь иначе сложиться не могла. При всем том, что она уже сложилась у нас иначе.
— Думаете? Где-нибудь? Мы тоже? Беседуем? — с такой интонацией произнес актер, но уже параллельный актер.
— Сложнее. Представьте, я Андрей иду в гости, в это время другой Андрей, возможно, погибает где-то в джунглях, а третий всего-навсего возвращается из гостей. Главное, все мы влияем друг на друга. — Я, правда, чувствовал в себе несколько Андреев, которые прятались один за другого.
— Представить можно все, что угодно. Все это дым, — собеседник окутался дымом, как Монблан облаками.
— В конце концов, вселенная конечна в образах своих. Почему бы их сочетаниям не повторяться. Одна творческая манера, — я смотрел на Монблан в калейдоскоп и видел его размноженным.
— Творец выше художника, — сказали ряды судейских мантий.
— Но даже отцы церкви признавали… — не сдавался я-еретик.
— Ориген был осужден на V вселенском соборе, — изрекла авторитетная книга.
— Философ Лосский… философия интуитивизма… — зашелестели во мне страницы.
— А вы читали?.. Франк возражает, он говорит «о единственности и неповторимости»…
Страницы во мне продолжали переворачиваться:
— Нравственное состояние любого, кого ни возьми, бесконечно далеко… Одной жизни недостаточно для перехода в свет… Я говорю о следующих или возможных.
— Человек по природе ленив. Тогда мы все время будем дожидаться следующих жизней или апеллировать к двойникам, — возвестил бородач-материалист с кафедры студентам.
— Признайтесь, вы бы хотели все главные роли переиграть?
— Ох, я жадный! Душа… монада… гусеница… зверь… человек… — это говорил уже Треплев из «Чайки».
В комнату заглянул хозяин, который уже натянул синюю майку на свои великолепные мышцы.
— Жизнь — бред, а мир — балаган, запомните, ребята, — примирительно сказал он. И скрылся.
— Действительно, мир — это театр, где мы затеряны где-то в массовке. А воображаем, что герои, — с иронией и горечью произнес актер, который уже был в своем московском театре, что на улице Чехова. Я даже здание увидел — модерн в виде супницы.
Актер выпрямился, стал как-то значительней, он вышел на подмостки. Внизу и вдаль, за сияющим туманом прожекторов — темные ряды, где сидят крепкие кочаны капусты, гладкие и взлохмаченные, — целое поле зрителей. И поле ждет, чтобы его окучили громкими словами, пропололи горячими чувствами и срезали под корень при общем энтузиазме.
— Высшая Сила играет нами, и весь смысл в самой игре, поскольку результат известен заранее. Рано или поздно спасутся все.
— Или не спасется никто, — посмел пискнуть червячок.
— Но откуда тогда такое движение, такой напор? Кусок мяса — и можно было бы успокоиться на этом. Но все хотят рая! Даже сюда, к «фонарщику», за этим ходят.
— У меня был настоящий рай, — вспомнили обломки меня.
— И теперь вас мучает воспоминание об утраченном, — сказал священник.
— Разве грех стараться его вернуть? — спросил я исповедальную кабинку.
— Но вы-то ищете Еву, не рай, — на меня торжествующе смотрел монах. Он все-таки сыграл свою роль.
После я неоднократно возвращался к нашему разговору в пенале. Может быть, действительно, я ищу свою утраченную Еву, а не рай.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Если подумать, был и другой вариант разговора. Начну снова, с самого начала.
Павел Афансьевич жил на Абельмановской, в старом московском доме, в довольно глубоком полуподвале. Верхняя часть окон верно показывала время суток и погоду, но сами рамы глубоко сидели в каменных карманах, и в квартире было всегда полутемно, как в старых Бутырках. Сие никому не мешало. И стучали сюда условным стуком: бом! бом! бом! — колотили по рваному дерматину в любое время дня и ночи. Павел Афанасьевич был лысоватый, неопределенных лет, лицо хитрым кукишем, и носил прозвище «фонарщик». Сам по-профессии художник-оформитель, когда-то в Суриковском институте он ставил на стол в аудитории волшебный фонарь и показывал студентам диапозитивы. Леонардо, Рембрандт — вот и стал не просто фонарщиком, а Учителем Жизни.
Компания, слипшаяся, как осиный ком, шумно приветствовала меня восторженными и сердитыми возгласами, но веселье было явно на излете. Под потолком витал синий призрак. Уже покурили.
— Где ты был? — осведомился «фонарщик».
— Разве не у тебя в пенале?
— Но у меня ничего серьезного и не было всю неделю. А что, плохо?
— Плохо.
— Значит, ты был в другом месте. Там и спрашивай.
— Если бы я знал, где спрашивать!
— Я и говорю: жизнь — бред…
— А мир — балаган! — подхватила компания.