– Рикардо? Что значит «кто»? Когда я делала от тебя аборт, ты помнил мое имя лучше собственного. А ты напрягись. Нет. Тоже мимо. Слушай, ты что, турецкий паша? Ишь, чего захотел! – Она тихо шепнула девочке: – Телефон просит. – И снова в трубку: – Вообще ты свинья. Свалить в такую минуту! Ладно, проехали. Я ж говорю: проехали. Увидеться? Даже не знаю. Нет, не могу. Послезавтра тоже. В субботу? Ну хорошо. В семь. В каком? Да, удобно. Ну всё. Чао.

Эльжбета слушала, затаив дыхание.

– Что такое аборт? – спросила она.

– Когда избавляются от детей.

– Это как мать тогда от меня избавилась, сплавив на месяц к сестре?

– Вроде того.

К абортам у Эльжбеты сразу пропал интерес. Гораздо больше ее волновало другое.

– Ты пойдешь, да?

– Куда?

– На свидание? В субботу?

Эмили захохотала:

– Ох, какая же ты дурочка! До той субботы еще жить и жить. Может, три года. Может, десять. Ладно. Набирай следующий.

Однажды ее голос узнали. «Эми? – сказал мужчина на том конце провода. – Эми, ты?» Растерявшись, Эмили быстро повесила трубку.

Когда эта игра им надоела, они придумали новую, под названием «Эми». Например: «Эми чистит кастрюлю». Девочка зажимала в руке железную мочалку и осторожненько, чтобы, не дай бог, не повредить воображаемый маникюр, поглаживала почерневший бок алюминиевой кастрюли. Или: «Эми моет полы». Комом намотав на швабру мокрую тряпку, девочка расписывала пол замысловатыми узорами.

Когда Эми вернулась домой, ее встретила загадочная тишина. По всему коридору были раскиданы жилеты и кофты. Из кухни несло паленым, в спальне были плотно задернуты шторы, и в темноте она не разглядела двух спящих – сон свалил их вдруг, посреди великого разгрома. Когда она остановилась на пороге столовой, где с люстры свисала половая тряпка, ей померещились странные звуки. Она приблизилась к чулану – звуки доносились оттуда.

– Отец? – она подергала дверь. – Отец?

Из чулана послышалось бормотание:

– Холодно… холодно…

Она повернула торчавший в скважине ключ. Отец сидел, кутаясь в старое женское пальто.

– Холодно…

Она собрала валявшуюся в коридоре одежду и, сложив ее перед отцом, отвернулась. Он заплакал и начал медленно одеваться, не сразу попадая в рукава.

– Такие уродились, – забормотал он себе под нос. – Дед, отец. И я такой. И ты. Все Радовичи. И детей у тебя поэтому нет. Чтобы не плодить уродов. Думаешь, не знаю, что у тебя с детства на уме? Не знал, не бил бы. Из меня не выбили, думал, хоть из тебя выбью. Что закрываешься? Блудить не стыдно, так и синяков не стыдись. Моя рука, поди, легче была. Домой притащилась! Крепко тебя, видно, потрепало. Ну чего ты? Я ж говорю, кровь дурная.

Эми ткнулась ему в колени. Она что-то говорила и говорила, но старик ничего не понимал и вдруг не столько даже расслышал, сколько догадался.

– Что же мне делать? – повторяла она.

Старик впервые улыбнулся:

– Каяться – это по материнской линии, тут я тебе не советчик.

В родительской спальне был полутемный альков с большим распятием. Эми приложилась к нему губами и беззвучно начала молитву, как вдруг ее крепко взяли сзади за плечи, и насмешливый мужской голос произнес:

– Из набожных девочек выходят преотличные блудницы. Кто еще умеет отдаваться с таким истовым, почти мистическим восторгом? Кто еще так закатывает глаза? И трясется, точно в трансе? И выкрикивает «о боже» так, будто это они, а не Даная, открывают свое лоно Создателю?

Две здоровые мужские пятерни облапили ее грудь, и тут же правая скользнула вниз, к животу, и еще ниже, грубо, по-хозяйски ощупывая каждую складку. Эми застонала. Она даже не пыталась сопротивляться.

– Но сначала инициация. Посвящение в таинство блуда. К посвящению надо быть готовой. Ты готова?

Он провел толстым пальцем у нее между ног.

– Да, вполне.

Она вскрикнула от боли. Если бы ее не держали за бедра, она бы упала.

– Ну вот, это был вход Господень в Иерусалим. Впереди у нас с тобой Страстная неделя. Ты узнаешь, что такое терзания плоти. Что такое холодный пот. И после этого ты воскреснешь для новой жизни. И уже не сможешь иначе. Ты захочешь еще. И еще. И еще.

С каждым словом он все сильнее вонзался в нее, а она только коротко выдыхала, как человек, которого бьют под вздох. Распятие наплывало на нее из темноты и отдалялось, наплывало и отдалялось. И хотя голова у нее шла кругом, она почему-то не могла себя заставить закрыть глаза.

Внезапно железные тиски разжались, и она поняла, что падает на пол. Она потеряла ощущение времени. Нутро горело, и все же лежать было приятно. Стоило, однако, пошевелиться, как начинала ныть каждая клеточка. В конце концов она заставила себя подняться.

Когда она, пошатываясь, вышла из алькова и увидела огромный зал, населенный восковыми, гипсовыми и бронзовыми фигурами, то поняла, что находится в мастерской Яна Раша. Поняла она также и другое: что-то изменилось в ней самой. Она опять была Эмили.

Ее ждала неожиданность. Опутанный по рукам и ногам бельевыми веревками, сидел в кресле голый по пояс Ян, высоченный рыжий валлиец, и беззвучно сносил удары плетью, которой его хлестала темнокожая раскосая девушка. Эмили медленно приблизилась. Девушка передала ей плеть. Она размахнулась и изо всей силы наотмашь ударила рыжебородого. Он намертво сжал челюсти, чтобы не застонать. На плече вздулся кровавый рубец. Эмили остервенела и начала хлестать его со всей ненавистью, на которую была способна.

– Это тебе за отца! За мать! За крокодилицу! За мороженое! За набожных девочек! За все, за все, за…

Она захрипела. Локтем сдавив ей горло, Табита оттаскивала ее от Раша. Она изловчилась и вонзила зубы в теплую мякоть. Табита с криком отдернула руку, как дикая кошка прыгнула Эмили на спину и стала душить ее уже по-настоящему.

– Пускай бьет, – усмехнулся Раш.

Табита отпустила ее, она снова взмахнула плетью и вдруг поймала его взгляд, оценивающий, бесовский. Плеть зависла в воздухе.

– А теперь пойдем мыться, – сказал Раш, вставая. Веревки, словно по волшебству, упали к его ногам. Он подхватил ее на руки и легко понес куда-то, на ходу бросив: – Табита, принеси нам полотенца.

Последний раз ее мыла мать в десять лет, эти деревенские руки вызывали у нее гадливость. Касания его волосатых грубых рук, приученных разминать глину и стискивать женские бедра, доставляли ей наслаждение. Она виновато погладила его багровый рубец на плече. Раш кивнул – мол, с кем не бывает.

В мастерской он уложил ее под плед и заставил выпить залпом рюмку коньяку. Пришла Табита с перебинтованной рукой и с невозмутимым видом уселась прямо напротив них.

– Выпьем, девочки, мировую. – Раш налил Табите и заставил их чокнуться. – Что бы нам послушать? – Он смотрел на Эмили, как бы перекладывая ее на музыку, и остановился на сцене бала из «Ромео и Джульетты».

Эмили блаженно закрыла глаза. Через минуту она спала.

Когда она проснулась, Раш сидел напротив нее в кресле. В напольной вазе стояли гладиолусы всех оттенков фиолетового.

– Я, кажется, заснула, – сказала она смущенно и вдруг увидела цветы. – Ой, какая роскошь! А где Табита?

– Готовит праздничный ужин.

– Сегодня разве праздник? – удивилась она.

– Страдания великомученика Яна Раша.

Она виновато улыбнулась:

– Очень больно, да?

Раш пожал плечами.

– Проголодалась?

– Ужасно.

– Табита! – громко позвал он. – У тебя готово?

– Сейчас! – донеслось из кухни.

Он успел переодеться. Ковбойка, джинсы, сапоги с пряжками… не хватало шестизарядного кольта за голенищем.

– Для великомученика ты неплохо выглядишь, – сказала она.

– Ты тоже.

Табита внесла поднос с чем-то дымящимся в глиняных горшочках.

– Это надо есть палочками, – оживился Раш. – И дышать, как сеттер, загнавший зайца.

– Почему как сеттер?

– Сейчас поймешь.

Неуклюже, с третьей попытки подцепив скользкий гриб, Эмили отправила его в рот и замычала от удовольствия. Она проглотила два или три сладковатых куска мяса, почти не разжевывая, вдруг высунула язык и задышала часто-часто, по-собачьи.

– Что это? – испуганно спросила она, не закрывая рта.

– Горючая смесь по-китайски. Коронное блюдо Табиты. Возьми ложку, не мучайся.

Но с этой минуты Эмили только заливала водой пожар в горле. А те двое ели словно вперегонки, и деревянные палочки мелькали, как вязальные спицы.

В одиночку усидев почти весь коньяк, Раш вдруг посмотрел на Эмили каким-то новым, не известным ей взглядом и коротко сказал:

– Разденься.

Это была скорее просьба, нежели приказ, но не выполнить ее казалось невозможным. Эмили покосилась на Табиту и, чуть замешкавшись, сбросила халат.

– Повернись чуть-чуть боком. Вот так. А теперь представь, что ты натягиваешь чулок.

Чувство неловкости уступило место острому возбуждению. Она увидела себя его глазами. Так не разглядывал ее еще никто. «Сейчас набросится», – подумала она с замиранием сердца. И ошиблась. Раш мял в руках стальную проволоку и меньше всего был озабочен подобными мыслями.

– В чем дело? – недовольно спросил он, заметив, что она разгибается.

– Голова кружится, – пожаловалась Эмили.

– Чулок, – только и сказал он.

Сделав играючи проволочную фигурку, он тут же ее распрямил и начал сплетать заново по памяти, с закрытыми глазами.

– Сеанс окончен, – сказал он. – Чулок можешь бросить на пол.

Табита принесла ей платье. Глядя, как она одевается, Раш спросил:

– Почему не сразу пришла? Потеряла мой адрес?

– Нет.

– Цеплялась за своего мальчика.

– Он не мальчик, – огрызнулась она.

– Ну да, без пяти минут жених. И что же, получила отставку?

Эмили вспыхнула, но смолчала.

– Ох уж эти мне католички. Дай вам волю, вы после первого поцелуя будете считать себя состоящими в священном браке.

– Ты, что ли, не католик? – она невольно оглянулась на альков с деревянным распятием.

– Я? – он вдруг захохотал, хлопая себя по мощным ляжкам. – А что, Табита? Ян Раш, потомок царя Соломона, потерявший счет блядям и принцессам крови, рыжий Пан с дудкой промеж ног, замаливающий свои грехи в соборе святого Петра! Хо-хо-хо! Если за каждую соблазненную прикладываться, сколько же мне дней поклоны бить? И что, интересно, раньше разобьется – мой лоб или их мраморный пол?

– Я пошла, – вклинилась Эмили между двумя громовыми раскатами.

– Да? – удивился он так, как если бы его туфли самостоятельно заковыляли к выходу. – На ночь глядя?

– Мне правда надо идти.

– Куда, если не секрет?

– Секрет.

– Но подвезти я тебя по крайней мере могу?

Эмили колебалась.

– Ну хорошо. Только…

– Только что?

– Нет, ничего.

Не доезжая примерно двух кварталов, она попросила его остановиться, на секунду к нему прижалась, а затем выскочила из машины и скрылась за углом. Раш медленно поехал следом. Она сильно торопилась и лишь дважды позволила себе бегло оглянуться, последний раз – перед тем, как позвонить в какую-то дверь.

Возле дома стояло много машин, и Рашу пришлось поискать местечко для своего «бьюика». Дом был как дом, ничего примечательного. Раш позвонил. Гробовое молчание. Он позвонил настойчивее. Тот же результат. Он уже собирался обрушить на дверь свой кулачище, когда сзади послышалось:

– Месье не умеет считать до трех?

Он повернулся, готовый спустить со ступенек наглеца, но незнакомец был само радушие.

– Все очень просто. – Мужчина позвонил условным сигналом, один длинный звонок, два коротких, и дверь сама открылась. – Вынужденная мера предосторожности, – улыбнулся он и протянул руку. – Макс.

– Ян, – сказал Раш, пожимая руку.

– Дант хочет спуститься в первый круг ада. Вы позволите мне быть вашим Вергилием?

Раш пристальнее взглянул на Макса, но по его лицу ничего нельзя было прочесть.

– Начало многообещающее, – засмеялся Раш.

– Тогда за мной. – Макс, не оборачиваясь, стал спускаться в полутьму подвала.

Эротическое шоу предварял парад-алле: каждая из участниц должна была продемонстрировать нечто неожиданное. Наиболее интересные номера встречались аплодисментами. Завсегдатаи, разумеется, болели за «своих».

– Ну как? – спросил Макс, сидевший спиной к эстраде. – Замечательные есть особи, не правда ли?

– Вы говорите о них так, словно разводите аллигаторов.

– Причем все включены в меню, – ему в тон добавил Макс, отпивая из рюмки.

– И можно ознакомиться с прейскурантом? – Раш охотно включился в игру.

Макс протянул ему сложенный пополам листок глянцевой бумаги. Раш открыл его – против перечисленных в столбик женских и мужских имен была проставлена цена. Иных «блюд» в меню не значилось.

– Кстати, рекомендую обратить внимание, – Макс не глядя показал большим пальцем на эстраду, где в эту минуту появилась Эмили.

Раш не донес до рта рюмку. Пройдя до середины авансцены, девушка сняла лифчик и бросила зрителям, толпившимся у помоста. Какой-то юнец в бархатном костюме поймал его на лету и широким жестом достал из кармана крупную купюру. Девушка взяла ее, повернулась к юнцу попкой и, зажав бумажку между ягодиц, сделала несколько сокращательных движений; бумажка затрепетала, как крылья бабочки. Зал загудел.

– Придумают же! – усмехнулся Макс. – А хороша, да?

Раш молча выпил. Эмили скрылась в кулисе.

– И ведь не скажешь по ней, что натерпелась. Отец животное, мать фанатичка. В шестнадцать лет сбежала из дому. До Парижа добиралась на попутных, расплачиваясь натурой. Как она при этом умудрилась сохранить невинность, ума не приложу. Парадокс.

Раш достал чековую книжку. Макс отвернулся к эстраде.

– Здесь семь номиналов, так что до следующей субботы она свободна. – Раш положил перед собеседником чек. – Приятно было познакомиться, – сказал он, вставая из-за стола.

– Один плюс семь, итого восемь, – сочувственно произнес Макс, пряча бумажку в карман. – Девятый круг последний.

– А это за выпивку, – Раш бросил на стол купюру. – Кстати. Без каблука вам было бы лучше. Хромота красит настоящего мужчину.

Выйдя на улицу, Эмили увидела Раша и сразу все поняла. Готовая к тому, что сейчас услышит, она пошла ему навстречу. Раш как ни в чем не бывало обнял ее за плечи и повел к машине.

Она утонула в мягком кожаном кресле, ремень пристегнул ее автоматически. Она с любопытством разглядывала все вокруг.

– Красивая, – сказала она о молодой женщине, чья фотография лежала под стеклом. – Твоя мать?

Он сделал вид, что не слышал вопроса.

– Хорошо работаешь. Легко, свободно. С годами это уходит. Больше знаешь – меньше можешь. Эта твоя «бабочка»… – он выпятил губу от восхищения.

– Куда мы едем? – в ее голосе чувствовалась напряженность.

– Надо подумать. Можем заглянуть к одному продюсеру.

– Киношнику, что ли?

– Ну да, киношнику. Интересный тип. Был у меня как-то в мастерской, приглашал к себе.

– Далеко это?

– Да нет, не очень. – Он бросил взгляд на часы. – Время, конечно, неудачное. Вряд ли он сейчас дома.

– А что он делает ночью?

Раш уже нажимал на кнопки радиотелефона, и вопрос повис в воздухе. Голос в трубке деловито произнес: «Алло?»

– Привет, Майкл, это Раш. На каком я свете? Пока на этом, но собираюсь на тот. Угадал, в твои края, – засмеялся он, и тут же лицо у него вытянулось. – Да что ты? И когда вернешься? Нет, не возражаю. Нет, не один. Спрашиваешь! – он весело подмигнул Эмили. – А как твои девочки? Да, эта знает себе цену. А Грета? С кем, с этим кобелем? Ты же говорил – через мой труп! Прямо шекспировские страсти. А как наша старушка Вивьен поживает? Ощенилась?

Он закатил глаза и, прикрыв ладонью трубку, пояснил для Эмили:

– Не дом, а какой-то собачий Голливуд. Ну, ты увидишь.

И вдруг протестующе закричал в трубку:

– Э-э, нет, мы так не договаривались! Нет уж, дудки! Где я с ней буду охотиться? В Люксембургском саду? Короче, мы тебя еще застанем? Точное время я сообщу. О\'кей, Майк. Ну всё, до встречи.

– Нас ждут, – сказал он, кладя трубку.

– Не поздновато? – она посмотрела на часы.

– К нему никогда не поздно.