Он никогда не сомневался в своем изумительном даровании. Доверие к себе, стоявшее в уровень с талантом и выражавшееся наивными толками о себе, но не мелочным тщеславием, поддерживало его в первые трудовые годы. В минуты же душевного расстройства и разочарования, без которых не проходит жизнь ни одного художника, судя по письмам, он находил утешение и счастие у предмета тайной любви. Это была женщина, имени которой он никогда не называл своим друзьям и о которой отзывался всегда с глубочайшим уважением как об «ангеле», как о «светиле нравственном», которая для него была выше матери, выше подруги, – одним словом, выше всего того, чем одно существо может быть для другого. Она поддерживала его среди разных жизненных бурь и словом, и делом, и самоотверженною преданностию. Он, повидимому, познакомился с нею еще в 1822 году и в течение 12 лет (она умерла в 1837 году), как он писал незадолго до её смерти, она умела похищать «у общества, у семьи, у долга, у удовольствий парижской жизни» по два часа в день, чтобы проводить их с ним тайком ото всех [4] . Бальзак, вообще склонный к преувеличениям в изъявлениях любви, несомненно, прибегал к сильным выражениям. Но что заслуживает внимания, так это деликатность чувств у человека, ославленного циником, человеком чувственным, уважение и благодарность, доходящие чуть не до обожания. В этом-то и проявлялась у него истинная любовь.

Трудно себе представить, что первым его идеалом был Вальтер-Скотт. Великий шотландец имел уже давно поклонников в Германии, Италии и Дании, которые, одушевленные пылким национальным чувством и увлекаясь народными и чисто-нравственными идеалами, стали подражать его романам. Это были Ламотт Фуке, Манцони, Ингеман. В 20-х годах он нашел себе сочувствие и во Франции. Здесь он увлек кружок юных поэтов в особенности теми свойствами, которые не высоко ценились в протестантских странах, своим описательным талантом и возрождением средневекового духа. В особенности же всех прельщали разноцветные костюмы его героев, воротники и шпаги, и романтическая архитектура старых замков. Трезвый взгляд Вальтер-Скотта на жизнь и пуританская мораль, привлекавшие читателей в Германии и в северных странах, здесь, напротив, произвели на молодежь невыгодное впечатление. Его стали упрекать в том, что он не умеет изображать ни женщину, живущую в лицемерном обществе, ни её страстей, проступков и страданий, – искусство, которым впоследствии так гордился перед ним Бальзак [5] . Но Вальтер-Скотту ставили в большую заслугу, что он заменил разговорно-драматическим романом обе прежние формы: повествовательную, в которой названия глав – чистый экстракт их содержания и постоянно выступает личность автора, и форму посланий, где все внезапное, падающее как снег на голову, вложено в тесную рамку между обычными обращениями – «любезный друг» и «преданный тебе».

Во Франции писатель исторических романов мог противопоставит сомнительную нравственность и блестящие пороки католиков мрачным типам кальвинистов в бурные периоды французской истории. Этим он избегал однообразия. Наконец, так как Бальзак, постоянно замышлявший громадные произведения, хотел дать им систематическую стройность, то он и задумал изобразить каждый период истории, начиная с Карла Великого до своего времени, в одном или нескольких романах, которые бы составляли последовательный ряд. Идею, сходную с этой, Густав Фрейтаг выполнил в своем произведении «Предки». Открыть собою этот ряд романов должен был первый роман Бальзака, изданный под его собственным именем, «Les Chouans». В нем изображена война в Вандее во время революции. Другие части задуманного целого – это вышедшие впоследствии произведения «Sur Catherine Medicis» и «Ma^itre Corn'elius». В последнем романе Бальзак, соперничая с Вальтер-Скоттом, предоставляет главную роль Людовику XI, к которому, по его убеждению, иноземный поэт был несправедлив. Эти романы не лишены некоторых достоинств и в них живые, основательные характеристики действующих лиц. Тем не менее они показывают, что если бы Бальзак остался верен прежнему поэтическому замыслу – воспроизвести раннюю историческую эпоху, то его значение в литературе того века было бы второстепенное, его просто отнесли бы к числу учеников Вальтер-Скотта.

Он был человек вполне нового времени и потому не мог пристраститься к историческому роду. Его не манили к себе века отдаленные за то он собрал массу наблюдений над окружающим миром и бессознательно выбирал такие сюжеты, при обработке которых ему всего легче и удобнее было воспользоваться своим запасом. Он чувствовал, хотя и не сознавал ясно, что автор исторического романа или должен облечь современную действительность в старинные формы, или спуститься несколькими ступеньками ниже с той фазы развития, на которой он стоит. Но эта задача трудная: изображая времена минувшие, поэты почти всегда рисуют нравы своих современников, во всяком случае – выражают их взгляды. Он не был способен кропотливо собирать материалы в старинных хрониках. Его дело было – изучать жизнь под открытым небом, на почве современной действительности, и с неё рисовать этюды.

«Физиология брака» была первым произведением Бальзака, обратившим на себя внимание. Она написана как бы в pendant в невинной книге Брилья Саварена «La phisiologie du go^ut». Это на половину шутливый, quasi-научный, постоянно грубый анализ известного общественного учреждения, которое во французской литературе с незапамятных времен служило мишенью для разных острот, предметом всевозможных иронических выходок и беспощадной критики. На него смотрели как на язву общественную. Автор в своем романе не столько отстаивает его, как социальную необходимость, сколько добрыми советами предостерегает людей от опасных увлечений, угрожающих им в этом случае и расстраивающих их согласие, именно от прихотей и страстей. Брак интересен для Бальзака как почва, на которой борются два эгоизма. Он отважно пускается в исследование безграничной области симпатий и антипатий, обнаруживающихся в браке, осматривает и обшаривает все уголки человеческого сердца. Французский брак всегда был учреждением чисто внешним. Что ж удивительного, если Бальзак не благоговеет перед его таинством? Он выражается о нем с Мольеровсвою грубостью, но уже и в этом раннем произведении у него гораздо меньше одушевления, чем у Мольера, потому что в его взглядах больше и пессимизма, и материализма. В произведении этом много остроумия, хотя и грубого, много забавных анекдотов, часто прелестных по контрасту между строго-догматическим тоном доктора брачной науки и пикантностью содержания. Но и при всем том оно прежде всего есть плод раннего разочарования и, конечно, не увлекательно для большинства женщин. Бальзак – писатель с великодушными и благородными чувствами, но здесь их и следа нет, – он здесь поражает лишь даром беспощадного анализа. Но эта книга, обнаружившая яркие свойства его таланта, надолго освежила его организм.

С этого момента его мировоззрение облагораживается или, вернее, делится на два разные – на серьезное и шутливое. Те элементы, которые в «Phisiologie du mariage» были еще нераздельны, именно серьезный взгляд на человеческую жизнь и чувственно-циническое отношение с ней, с этой поры существуют каждый особо, как трагедия и сатирическая драма.

В том же году (1831) он пишет свой первый философский роман «La peau de chagrin», упрочивший за ним репутацию поэта, а романом «La belle imp'eria» он начинает длинный ряд своих «Contes drolatiques», т.-е. собрание повестей, в роде самых пикантных «contes» времен «возрождения». По духу они родственны с новеллами Боккачио и королевы Маргариты и с анекдотами Брантома, а в языке заметно прямое влияние Рабле. рассказанные новейшим языком, они показались бы пошлыми и грязными, а на наивном языке старины, как бы облагороживающем содержание еще более, чем строгий размер стиха, эти апофеозы чувственности художественны, игривы, как шутки одного из тех монахов светского закала, которые играют роль в рассказах всех народов.

В одном из мастерских прологов к подобным собраниям автор рассказывает, что он в молодости потерял топор – свое наследство – и остался ни с чем. Тогда он, подобно дровосеку в прологе к книге своего дорогого наставника Рабле, стал вопиять в небу в надежде, что там услышат его и он получит другой топор. Но Меркурий бросил ему записку, на которой начертаны были всего три буквы A V E. Он вертел в руках небесный дар так и сяк и, наконец, прочел это слово наоборот EVA. Но что такое EVA? – Что же иное, как не все женщины в одной? Итак, божественный голос говорил автору: «Подумай о женщине, – женщина уврачует твои скорби, наполнит твою охотничью сумку, она – твой бог, твоя собственность. Av'e, привет тебе! Eva, о женщина!» Это значило, что ему нужно сумасбродными и забавными рассказами о любовных приключениях заставить смеяться читателя, свободного от предразсудков. И это ему удалось. Никогда еще слог его не достигал такого совершенства и не производил такого сильного впечатления. У самого Рубенса не найдете более смелых штрихов и более ярких красок, не найдете и подобной геркулесовской веселости в изображениях нагих фавнов и пьяных вакханок. Ни один художник речи не поднимался в этом отношении выше Бальзака. Прочтите, например, следующий отрывок из обращения к музе, написанного на радостях по случаю окончания нового ряда новелл:

«Смеющаяся дева, если ты навсегда хочешь остаться свежею и юною, не плачь больше никогда! Подумай лучше о том, как бы не ездить на мухах без стремян, как запрягать твоих хамелеонообразных химер вместе с прелестными облаками, а лошадей обращать в радужные образы, накрывать их попонами из кармазинно-розовых снов, а вместо удил давать им темно-голубые крылья.

Клянусь телом и кровью, курильницею и печатью, книгою и шпагою, лохмотьями и золотом, звуком и цветом, если ты воротишься в пещеру элегий, где евнухи набирают гадких женщин для слабоумных султанов, то я прокляну тебя, лишу тебя ласк и любви, лишу…