Шрифт:
Зимогоры согласны с Ефимом. Мужики тоже считают, что сподручнее тянуть с берега, но боятся перечить Хмелеву. Степан Иваныч, как староста, получает от доверенного десять рублей в месяц надбавки. Это заставляет и его молчать.
Ефимов способ отвергнут.
А через день погиб Колюнька Нифонтов. Я не видел, как это случилось. Он работал на другом заторе. Хоронили Колюньку утром, на холмике под кудрявыми соснами. Степан Иваныч мастерит из валежника крест, втыкает его в могилу, притаптывает ногами. Люди обнажают головы. Звенят ручьи. Над горами — марево. Солнце греет землю, распускается лист на березах. День легкий, радостный, и вот похороны…
Ах, зачем я отговорил Колюньку бежать со сплава? Как понесу эту скорбную весть в деревню? Что скажу дяде Нифонту?
Зимогоры стоят угрюмые, подтянутые. Доверенный подходит к могиле, вытирает платком лысину.
— Мир праху твоему, раб божий Николай!
Ефим расталкивает людей, взбирается на могилу. Всех обжигает его резкий голос.
— Друзья мои! Что такое? Почему одни всю жизнь едят дохлятину, гибнут для того, чтобы другие жили в хоромах, обжирались? Где он, этот наш хозяин, Казимир Карлович Ратомский?
Лицо Ефима бледнеет.
— Говорят, есть бог, — продолжает Ефим. — А я спрашиваю: что он смотрит, бог? На моих глазах каждый год гибнут люди, а бог молчит.
— Бога не тронь! — кричит кто-то из мужиков. — Бог сам по себе!
— Замолчь! — орет доверенный. — Не смей народ смущать! Агитатор выискался. Вот приедем в город…
— Ага, правды боишься? — смеется Ефим. — Чуть что — полиция. Не-ет, не запугаешь.
Кашевар хватает Ефима за плечи.
— Да что вы, как зверье, друг на друга? Над могилой-то!
Ефим смотрит на него сердито, доверенный скрывается в палатке. Лесогоны выходят на затор. В обед Ефим говорит:
— Вредный мужичонка Ерема. Не люблю таких слизняков. Ударь по одной щеке, другую подставит. Черт блаженный. Утешитель! Людей сердить надо, а он елеем в раны капает.
Слова Ефима запали в душу, не дают покоя. И у Ефима и у Еремы своя правда. Оба любы, и я думаю: где настоящая правда? Что лучше: любовь или ненависть? Подкладывая полешко с порохом в печь Семена Потапыча, я делал то, к чему зовет Ефим, и не раскаиваюсь. Но почему Ерема покоряет своей сердечностью?
Степан Иваныч говорит о Ефиме:
— Смелый варнак. За такие дела в Сибирь посылают. Не миновать ему кандалов.
Мужики поддакивают Степану Иванычу. Ефим напоминает деда Спиридона.
«Как живется дедушке в остроге?»
Хорошо бы послать старику денег. Но как? Спрашиваю Ефима. Он рассказывает об острожных порядках, о передачах. После сплава он будет в городе, зайдет к деду. Я пошлю письмо и пять рублей.
За артелью тянется плот с запасной одеждой, продуктами, инструментами. Павел Хмелев окрестил его резиденцией. Непонятное слово понравилось лесогонам, и все называют плот «резиденция». Артель идет ходом, очищая берега. Резиденция осталась далеко позади. Саламатов посылает меня и Ефима в помощь Ереме. Мы снимаемся с прикола.
Ефим пристально смотрит на канат, свернутый в кольцо на корме.
— Веревка-то гнилая, Ерема. Как ты ездишь с ней?
— Канат изношен, — согласился кашевар. — А хозяева другого не дают. Не на свои же покупать.
Тяжело загруженный плот выбивается на стремнину. Ефим управляет шестом. Перегибаясь за борт, свистит сквозь зубы:
— Под табак [9] , якуня-ваня. — Острые маленькие глаза его весело улыбаются. — Эка прет вода, эка прет!
— Да-а, не маячит, — говорит Ерема.
9
Глубоко, шест не достает дна.
Солнце в зените. Тонкие облака сходятся и разбегаются по небу. Ерема оглядывает из-под руки мерцающую даль, шамкает беззубым ртом:
— Здорово наши молодцы лупят — не догоним.
— Есть о чем думать, — говорит Ефим. — Обедать захотят, остановятся. От реки, брат, не уйдешь.
Высоко в небе над нами кружит ястреб. Острые крылья его неподвижны. Он, поднимаясь к облакам, становится маленькой точкой, делает петлю и камнем падает вниз, сверкая белым подкрыльем. Иногда он опускается над самым плотом, долго провожает нас. Вижу скрюченные когти, желтые выпуклые глаза.
Ерема ворчит, следя за полетом птицы:
— Вот житье: ни работы, ни заботы — день-деньской хвост чистит. Ты гни спину зимою и летом, а толку что? Маята! Давай-ка споем, ребята, на душе легче будет.
Ефим запевает:
Уж ты, радость, ты, моя радость, Ты куда же, радость, девалась? Где весельице потерялось? Не в лесу-то ли заблудилось?Вначале звуки чуть слышны, сливаются с плеском воды. Постепенно они нарастают, захватывают. Мы с Еремой тоже поем: