Нет, все-таки эта школа полна ненормальных. Ну нельзя же быть до такой степени… Какими? Да вот такими!

Хлопнуло окно, и как по сигналу здание вздрогнуло, заморгало десятком глаз, поправило надвинутую на лоб крышу, завибрировало, зазвенело, зашумело.

В мутном окне стали появляться лица, они сменяли друг друга, сосед отталкивал соседа. Кто-то кого-то колотил. Наверняка Соколов доказывал свое право сильного.

На улицу потянулись первые утомленные непосильной учебой.

– Ну, что тебе? – Громова успела накинуть пальто, но осталась в туфельках – не переобулась.

И опять этот взгляд. Как тогда, в коридоре. Словно все знает и понимает.

– Чего застыл? – Громова переступила с ноги на ногу, заставив смотреть на ее туфли. Черные, на небольшом каблучке, с блестками по бокам, узенький чуть сбитый мысок. – Говори давай, пока эта ненормальная не вывалилась из окна.

Рыжая металась на фоне растений в горшках, расталкивая зрителей. Кажется, цветов на подоконнике стало меньше, а вот народу прибавилось – подтянулся класс, пришедший на следующую математику.

– Привет, – выдавил из себя Всеволод. Воздух в легких кончился.

– Да привет уже! – Громова попятилась.

– Погоди! – Он перехватил ее руку. Она была неожиданно холодной и какой-то слишком тонкой. – Что ты делаешь вечером?

– Вероятно, с тобой встречаюсь. Где?

Всеволод был готов к долгим уговорам, к отказам. Ее ответ сбил, слова опять закончились. Он глянул на свободную руку. Пакет. Телескоп. Он так и не занес его в кабинет физики.

– Около школы. Как стемнеет.

На небо они посмотрели одновременно. Оно было затянуто облаками, но кое-где уже пробивались морозные голубые заплатки. Может, к вечеру и растянет. Будет холодно.

– А как стемнеет? – Громова улыбалась. Эта улыбка была правильная и красивая, как все у нее.

– В семь. И оденься теплее. Чтобы не замерзнуть.

– Мы пойдем в горы?

– Почти.

– О! Тогда ты меня удивил. А то казался поначалу обыкновенным.

Всеволод глянул на окна, на крышу, пытаясь представить, как все получится, и не смог. Он не участвовал в этой игре.

Зазвенел телефон.

– Это мама, – извинился Всеволод. Ему не ответили.

Громовой не было. Замерзнув, она убежала. В окнах исчезли зрители. Все здесь происходило очень быстро.

– Да! – ответил на звонок Всеволод.

– Ой, Лодя, – голос у мамы плаксивый. – Где ты опять? Обедать придешь? – И, не дожидаясь ответа, сообщила: – Звонил Кадим Алиевич, предупредил, что, по его ощущениям, ты собираешься бросать занятия. Это что еще за новости? Что за трагедия – в поездку не взяли? Ты это прекрати. Слышишь меня? Хватит выдумывать!

– Мама! Кадиму Алиевичу это только показалось, – пробормотал Всеволод поверх маминого возмущенного голоса. – Я позвоню ему, и мы обо всем договоримся.

– Ты должен думать о будущем! – не слышала его мама. – Я столько сил положила. Можно сказать, всю жизнь. А ты такой неблагодарный! Даже не думай бросать музыку, слышишь?

Всеволод вспомнил, как неудачно однажды подхватил коробку шахмат и как фигурки разлетелись по полу, звонко подпрыгивая. И никакой закономерности.

– Эй! Куда! – вопила вылетевшая на крыльцо рыжая. – А Сидоров?

– В школе поищи! – крикнул в ответ Всеволод.

– Он не ходит.

– Придет когда-нибудь.

– Когда-нибудь я уже разлюблю! – орала на весь двор рыжая.

– Полюбишь другого, – буркнул Всеволод, набирая номер Лелика. Пришло время мириться. – Алло! – крикнул он сразу, как только произошло соединение. – Ты еще в гимназии? Дождись меня. Нам надо поговорить.

– Хорошо, – уронил ему в ухо Лелик.

Всеволод усмехнулся. Как все, оказывается, просто. Очень и очень просто.