Женщина осыпала мертвых упреками, а слезы текли и текли по ее ввалившимся щекам. Маленькому Куак Ба Ви становилось жалко мать, и он, как мог, утешал ее:

— Не надо так говорить, матушка… Скоро я вырасту большой, а вы будете жить в покое и довольстве.

Рожденный в бедности, выросший в бедности, еще в детстве успевший принять на себя жестокие удары немилосердной судьбы, Куак Ба Ви твердо решил пробить себе путь к счастью.

Но два года работы Куак Ба Ви на чужих людей ничего не принесли его семье. Правда, теперь он стал получать хоть немного денег. Но если в семье кто-нибудь заболевал, нужно было платить за лекарство, иногда приходилось покупать хоть немного крупы, — и так почти весь годовой заработок Куак Ба Ви исчезал бесследно в несколько дней. Куак Ба Ви снова залезал в долги…

На четвертом году тяжелой, голодной жизни Куак Ба Ви надумал бросить батрачество и попытать счастья, взяв в аренду участок земли для посевов. О жилье и думать пока не приходилось: не такая уж большая беда, что они живут в чужом сарайчике.

В шестнадцать лет Куак Ба Ви выглядел сильным, крепкого сложения юношей и в любой работе не уступал взрослому. Крестьянскую работу он с детства знал хорошо; здесь не было ничего, с чем бы он не справился.

Но никто не хотел сдавать землю в аренду сыну вдовы, жившему вместе с сестрой и матерью под чужим кровом. И не потому, что земли было мало.

Рисовые плантации здесь арендовали крестьяне и из чужих деревень, жившие за десять ли отсюда. Лучшими, плодороднейшими участками владели те, кто возделывал поля руками батраков. Много хорошей земли имела вся местная чиновничья свора: волостные писари, чиновники уездной управы, полицейские.

Землю нагло захватывали японские сельскохозяйственные компании и крупные помещики, прожигавшие доходы в столице. А крестьяне утрачивали и без того жалкие остатки самостоятельности и попадали в кабалу к богачам.

Потому и было так трудно Куак Ба Ви получить клочок земли в аренду, хотя селяне знали его как хорошего работника.

Сосед Куак Ба Ви, писарь Пак, сам арендовавший большой земельный участок, воспользовался удобным случаем и предложил часть арендованной им земли Куак Ба Ви. За это тот должен был отдавать писарю более половины своего урожая. У Пака был такой вид, словно он шел на огромную жертву для Куак Ба Ви, хотя в выгоде оставался только Пак: никто не хотел арендовать его землю за такую высокую плату. Другие землевладельцы, определяя урожай в десять семов, запрашивали за такой участок не больше пяти, но хитрый писарь назначил плату в семь семов, уверяя что Куак Ба Ви может снять с его участка три урожая в год, то есть не менее четырнадцати семов. Но Куак Ба Ви не мог снять с участка больше десяти семов, и, таким образом, у него после расплаты с писарем осталось бы всего около трех семов риса. «Трехкратного урожая» в четырнадцать семов он не мог вырастить при всем желании: этого не удавалось даже самым умелым и опытным рисоводам.

Куак Ба Ви понимал, что его безбожно обкрадывают, но ничего другого, как взять на кабальных условиях участок земли, ему не оставалось. Ведь ему никто не дал бы в долг ни зернышка риса. Таков удел многих безземельных крестьян: арендуя землю, попадать в кабалу, в липкую паутину долгов… У Куак Ба Ви иного выхода не было.

Полный решимости выжать из земли все, что можно, и, приложив все силы, добиться «трехкратного урожая», он надеялся выйти победителем из этой неравной борьбы с нищетой. «Посмотрим еще, чья возьмет!» — утешал он себя.

С ранней весны Куак Ба Ви начал готовиться к севу. Вставал на рассвете и до завтрака собирал в деревне навоз. За навозом ходил он даже в город, дважды в день вышагивая по двадцать ли. В дальних горах он собирал дрова и продавал в городе. Делал из соломы мешки и веревки, чтобы и их сбыть потом за гроши. Куак Ба Ви брался за любую работу, если она сулила хоть какой-нибудь заработок.

Мать и сестра старались помочь ему, чем могли. Так втроем и трудились они день-деньской, надрывая силы, сдирая ногти на руках и ногах, как сказано в корейской поговорке.

Настал день сева. Почва на участке Куак Ба Ви удобрена была куда лучше, чем у других. Всей семьей выравнивали они рассаду, заботливо ухаживали за ней, чтобы потом бережно высадить ее в землю. Другие пропалывали свои участки по два, по три раза, а семья Куак Ба Ви провела четыре прополки.

Добрый уродился рис на участке Куак Ба Ви: высокий, буйный.

Осенью при обмолоте риса выяснилось, что Куак Ба Ви все же удалось снять с поля (если считать и рис, обмолоченный еще полузеленым, чтобы прокормить семью) «трехкратный урожай». Но часть этого урожая нужно было отдать за занятую под высокие проценты крупу, за семена, за удобрения. Две трети урожая забрали себе писарь Пак и помещик. И Куак Ба Ви остался ни с чем: из собранного им урожая он получил всего-навсего около трех семов.

Четыре года потел Куак Ба Ви над злосчастным клочком земли и успел накопить за это время одни лишь долги. Писарь Пак на следующий же год увеличил арендную плату еще на один сем, и как ни умолял его Куак Ба Ви скостить хоть немного, Пак остался непреклонным, да еще уверял к тому же, что продешевил. Деваться Куак Ба Ви было некуда. Выбиваясь из последних сил, он выращивал каждый год по три урожая, но толку от этого было мало: семья попрежнему бедствовала.

Куак Ба Ви исполнилось девятнадцать лет. Глядя на него — сильного, статного, — мать сокрушенно качала головой и сетовала, что никак не может его женить. Каким было бы для нее счастьем дожить до той поры, когда она будет качать внука, есть обеды, приготовленные снохой… Но о женитьбе сына сейчас и думать было нечего. И без того еды не хватало, а тут еще лишний рот в семью! И не было никакой надежды выбиться из нищеты, стать на ноги… Мать горько вздыхала, хотя Куак Ба Ви и уверял, что все обойдется и что жениться он всегда успеет.