– Ну так и вера тебе твоя в помощь, чужеродец.

– Нет, старец! Нет! Не годится так! Мне с того утешение слабое: что я при вере остался своей, когда сечу великую татаре устроят.

– А ты неужто умнее всех себя возомнил? Умнее Бога? Или что промысел его ведать вдруг стал? Ну так поведай, а я послушаю. Или умнее князя, и что видишь больше отсюда, чем он из Белокаменной? Не Богом всемогущим себя сам поставил ли?

– А и так если, какая беда?

– Да и беда-то в том, что неисповедимы пути Господни, а тебе бы все по-своему учудить!

– Так и путь для каждого свой: твой – ждать смиренно, дабы потом пепелища отпевать! Мой – беду отвести, коль знаю я о ней. Да и потом, Господу, как видишь, угодно, чтобы я здесь оказался. Вот и думай теперь про пути Господни!

– Воля на все Господня, – просто отвечал тот.

– Просто все как у тебя, старец, – зло ответил пенсионер. – Воля Господня, и все списали! Всю Москву высекут, город сожгут, княжество разорят, а у тебя один ответ: воля Господня! А сколько потом ратников полягут, потому что тогда не отбились? Соседям, думаешь, не захочется хабар получить, а?! А у кого проще забрать?! А у битого! Вот и потекут войска со всех сторон!!!

А ты вот что скажи мне, отче: вот ударит Тохтамыш, и все произойдет так, как я рассказывал. Что тогда скажешь? Я тебе про промысел Господень рассказал все, да только ты, как Илия, укрыться решил. За словами своими, как во чреве чуда-юда. А какими молитвами отмаливать собираешься трусость свою, а?

– Полно тебе, чужеземец, – Сергий попытался остановить Булыцкого, да только тот уже не на шутку разошелся. Распаленный, растрепанный да с глазами горящими, он сейчас больше походил на лешего, стенкой идущего на стоящего в дверях гостя.

– Да в жизнь не замолишь, потому что трусость – самый страшный грех! Да потому, что знать будешь, что не Тохтамыш, но ты душ погубил столько!!!

– Сядь, чужеземец, – властно молвил Сергий, да так, что Булыцкий не рискнул ослушаться и тяжко приземлился на скамейку. – Или ты думаешь, князь вот так просто возьмет и поверит первому встречному? Ты думаешь, у него других бед нет, паче этой? Княжение не награда и не наказание, но труд тяжкий. А ты что сделал бы, приди к тебе чужак невесть откуда с небылицами? А как змея он подколодная; так это что же, каждому верить?

– Слыхивал я это, и не единожды, – ледяным голосом отвечал тот.

– Слыхивал, ведомо мне то. А еще, что князь сам его место занять предлагал, да что ты отказался. Или не было такого, а?

– Так мне Дмитрий и отдал его.

– Просите, и воздастся, – веско отвечал Сергий. – Что не желанно, того и не заполучить ни в жизнь. Так на себя теперь уповай. Или ты как не надо никому, так все по-своему переиначиваешь, а как пора подходит, так и хорониться начинаешь?

– Уж больно все вы бойки на речи правильные, да толку-то он речей тех?

– От твоих речей, чужеродец, тоже немного. Все наводишь смуту да с панталыку всех сбиваешь. Оно бы помолчал да в дела богоугодные подался, все одно лучше было бы.

– Лучше так, чем когда будет поздно.

– Тебя князь миловал, и на том спасибо скажи, – негромко, но твердо продолжал старец. – А воевод не прислал, потому что не верит. Да и меньше народу знает, перетолков меньше да пересудов.

– А тебе что с того, кто там что судачит?

– Мне – ничего, – искренне отвечал тот.

– Ведь и ты мне не веришь, так ведь, – скиталец посмотрел на собеседника.

– Ты не серчай, чужеродец, – примирительно отвечал старец. – Пошлю я человечка в столицу, дозволят ему с князем свидеться.

– Пусти меня, я пойду!

– Думаешь, дозволят тебе к Дмитрию Ивановичу? Хотя ты же не спрашиваешь, но по-своему ладишь все. Только в этот раз, смотри, некому тебя из поруба вызволять будет. Или лихой кто стрелой сразит. И что? Труды все твои напрасны станут.

– Да они и без того напрасны, если Москве гореть!

– Пока в сердце хоть одного вера теплится, не напрасны. А человека завтра же и отправлю.

– Твоя правда, – чуть подумав, согласился Николай Сергеевич.

На следующий же день Тимоха, закинув на плечи котомку, пошагал в сторону столицы, а Булыцкий еще долго смотрел ему вслед.

И снова потянулись мучительно медленные дни. Один за другим. Не находя себе места, Булыцкий то и дело выходил на опушку, тщетно вглядываясь вдаль в поисках знакомого силуэта. А затем, связав в один тюк лоскуты тряпок и проверив свое творение на прочность, вышел к привязавшимся к нему за это время ребятишкам.