А к мужикам уже подбежали несколько дружинников и, коротко о чем-то переговорив, схватили упирающегося и орущего воришку под руки и волоком потащили к помосту.

– Пустите! Пустите его! – сообразив, свидетелем чего ему предстоит быть, бросился в самую гущу Булыцкий.

– Не замай, Никола! – схватил его кто-то за руку и потащил вон из толпы.

– Пусти! Пусти же ты! – попытался вырваться тот.

– Вор он! Все с рук сходило, а теперь пусть расплачивается! – мощные руки схватили его за грудки и оттащили прочь. – Вор!

– Милован?!

– Ну, я, – статно отвечал одетый в добротную кольчугу муж.

– Его же казнят! – снова встрепенулся пожилой человек.

– Коли виновен, да и пусть. Коли невиновен, так и отпустят.

– Но…

– Время худое, всяк знать должен, что ждет за законов попрание, – негромко ответил Милован, и тут же, словно в подтверждение его слов, раздался пронзительный крик, вдруг оборвавшийся тупым коротким ударом. – Все, – перекрестившись, склонил он голову. – Ты к сердцу близко не бери, – видя беспокойство собеседника, продолжал тот, – воля, знать, Господня на то.

До конца дня тянулась к городским воротам вереница беженцев, да и она со временем иссякла, из реки полноводной превратившись мало-помалу в ручеек, который к ночи совсем пересох.

Ночью в столице было тревожно: ревели дети, вырванные из привычного домашнего быта, о чем-то вполголоса лаялись мужики да бабы, протяжно выли кудлатые псы, мычали перепуганные коровы, распевали свои заунывные молитвы святые отцы, с кадилами город обходившие, да кашевары колдовали у пузатых чанов. Булыцкому, впервые оказавшемуся в осажденном городе, чудно все было, да так, что он, жалея о том, что батарея айфона окончательно и бесповоротно сдохла и не получится нашлепать классных фоточек, шнырял по ставшим такими тесными улочкам, жадно высматривая и дивясь происходящему вокруг.

Под утро потревоженный улей таки успокоился. Заснул, устроившись на краешке телеги, и Николай Сергеевич, уморенный длительным переходом. Впрочем, долго ему спать не пришлось. Разбудило его тревожное ржание да резкие, режущие слух выкрики на гортанном языке. Подскочив на ноги, тот ринулся было к стенам, но тут же был вынужден отказаться от затеи: вокруг уже слонялись ратные люди, поверх грозных кольчуг которых были накинуты простые льняные рубахи.

– Куда! – остановил его чей-то властный окрик.

– На стену хочу! – ответил раньше, чем сообразил, пенсионер.

– Своих хватает! Ступай-ка к женке!

Против привычки своей не став спорить, пришелец покорно отошел в сторону, ища взглядом, куда бы забраться. Прямо перед ним выросла маковка собора. Ничуть уже не думая ни о последствиях, ни о рисках, тот проворно вскарабкался по приставной лестнице. Оттуда, сверху, открылся ему вид на потрясающую и ужасающую одновременно картину: вокруг крепости на приземистых лошаденках носились смуглые скуластые всадники. О чем-то перекрикиваясь и отчаянно жестикулируя, они тыкали пальцами в ряженых ратников, торчащих на стенах.

– Роччиз, где Великий киняз Димирий?! – с трудом выговаривая непривычные ему слова, обратился к защитникам старший.

– Нет его здесь. Бес его знает! – донеслось сверху. Всадники резко, как по команде, развернулись и принялись деловито, по-хозяйски осматривать подступы, ров, ворота, заборола да стрельницы [61] . В ответ раздались задиристые выкрики защитников крепости да грозный бой колоколов, созывающих горожан на молитву. Татары носились вокруг крепости до самого вечера, а затем так же резво растворились в дорожной пыли.

Хоть и знал Булыцкий, что отряд этот – передовой, а все равно подивился размеру его и сплоченности.

– Бог даст – отобьемся, – подбодрил старика одноногий звонарь, также сверху наблюдавший за происходящим.

– Хмельного бы не перебрали, – проворчал в ответ старик.

– Так заборонено! Что, не слышал, что ли?! – кивнул в сторону центральной площади, где монотонно так начитывал вновь и вновь свое дьячок. – Кто в пьян напьется, дух долой! Воля княжья на то! – важно добавил тот. – Слободан я. Я здесь звонарь. Мое, стало быть, место. Ты чего тут?

– Мне бы посмотреть, – не ожидавший такого напора, растерялся как-то старик.

– На стену карабкайся и посмотришь!

– Да не пустили.

– Меня тоже, – вдруг вздохнул его собеседник.

– Ну так я останусь? Вон, у меня и харч есть, – развернул тот котомку с захваченным из монастыря провиантом. – На двоих как раз.

– Ох, и морда мне твоя знакома, – вдруг задумчиво протянул Слободан, глядя в упор на собеседника. – Постой, не ты с Сергием Радонежским этой зимой приезжал, а?