– А если в отхожее место попросится? – спросил слуга.

– Провожать до двери, стеречь, потом вести обратно! – отрезала Тоши.

«С двумя охранниками не справиться», – загрустила Настя. Оставалось лишь надеяться на чудо. Она прилегла, натянула одеяло и глубоко задумалась, пытаясь сообразить, как выпутаться из беды и не стать охотничьим трофеем похотливого придворного сифилитика. Но не заметила, как мысли потекли в другом направлении, превратившись в воспоминания Кумико.

– Как твои дела, матушка? Здорова ли ты? – вежливо спросил Хидэери, наблюдая за тем, как золотистый горячий чай льется в чашку.

Сегодня отец, утомленный воинскими делами, пришел отдохнуть на женскую половину. В последнее время он не баловал семью частыми посещениями. Кумико смотрела на него и не узнавала. Лицо его оставалось невозмутимым, но как же изменилось! Глубокая складка залегла между бровей, резче обозначились морщины вокруг рта. Отец осунулся, словно после долгой болезни. Он хмурился и как будто все время подмигивал правым глазом. Сопротивление осаде и переживания за семью давались ему тяжело.

Матушка, Кито-но-Мандокоро, молча подливала мужу чай, не сводя с него встревоженного взгляда. Прижимала к сердцу младшего сына, пятилетнего Кэтсуо. В глазах застыл молчаливый вопрос, который Кито не решалась задать: скоро ли закончится война? И чем она закончится? Но не пристало женщине вмешиваться в мужские занятия, ее участь – разделять судьбу супруга, какой бы горькой, какой бы тяжкой она ни была.

Не такова была бабушка Едогими. Властная, сильная, происходящая из древнего могущественного рода, она привыкла, что с ее мнением считаются даже мужчины. И сам Хидэери признавал за матерью право давать ему рекомендации. Едогими не могла присутствовать на официальных военных советах, но наверстывала упущенное во время чаепитий.

– Я здорова, сын мой, благодарю, – ровно ответила она. – Расскажи нам о новостях.

Тоетоми коротко кивнул – наложницы, служанки и фрейлины гуськом, семеня, вышли из комнаты, оставив правителя с семьей.

– Токугава предложил мирный договор, – сказал он, и чашка в руках его дрогнула.

За столом воцарилось молчание. Кумико с матушкой в голову не пришло бы вмешаться, да от них этого и не ждали. Едогими же сознательно выдерживала паузу.

– Что предлагает Иэясу? – наконец спросила она.

– Условия договора очень выгодны для нас. – Выражение глаз отца противоречило его словам, в них плескалась тревога. – Токугава не требует ни части земель, принадлежащих Тоетоми, ни контрибуции. Он предлагает пакт о ненападении. Взамен выставляет только два условия. Первое – дать клятву, что Тоетоми не пойдут на Эдо, второе – разрушить барбакан и внешние укрепления замка в знак нашей готовности к мирному соседству.

– Это посильно, сын мой. А что говорят военачальники?

– Они советуют согласиться. – Уголки губ Хидэери опустились, лицо стало похоже на маску скорби. – Осада не может длиться вечно. Рано или поздно придется вступить в открытую битву, а мы проигрываем в численности.

Едогими долго смотрела в глаза сына. Потом поднялась, подошла к нему, опустилась на колени:

– Я присоединяюсь к твоим подданным. Прими предложение Токугава, спаси семью.

Какой бы мужественной и мудрой ни была бабушка, она оставалась женщиной: ее пугали пушечные залпы. Кумико видела, как Едогоми дрожала, когда канонада была особенно частой. Если бы Едогими только знала, что сама сейчас обрекла семью на гибель…

Сенкевич стоял возле дверей Средних покоев, сегодня была его очередь охранять сегуна. Эта честь выпадала не каждому – в личную охрану назначались только дайме. Да что там, даже курьером при сегуне служили только самураи рангом не ниже хатамото [21] .

После обеда Токугава, как бывало обычно, занимался государственными делами. И сегодня он сидел в кабинете, по очереди принимая курьеров-торицуги с бумагами от государственных советников, которые находились за несколько комнат от господина.

Начиналась церемония доклада. Из покоев сегуна донесся серебряный звон колокольчика, возвещавший, что Токугава готов к приему курьера.

– Первый! – выкрикнул Сенкевич.

Курьер, знатный самурай, подошел к двери, опустился на колени и вполз в покои. «Сейчас потрюхает к столу, – подумал Сенкевич. – Подаст бумагу делопроизводителю». Тот, в свою очередь, поползет к сегуну, в скрюченном положении, не поднимая глаз на божественного, протянет документ, на котором Токугава поставит резолюцию. Решит чью-то судьбу, а возможно, жизнь – первыми к рассмотрению шли дела о смертных приговорах и ссылке на острова.

Первый курьер выбрался на коленях из комнаты, вместо него пополз второй. Сенкевич прилагал все усилия, чтобы не поморщиться презрительно: больно уж не нравились ему здешние обычаи.

После трех приговоров, вынесенных Токугава, пошли курьеры с документами от бакуфу. Эти бумаги предоставлялись сегуну только для ознакомления. Спустя полчаса поток курьеров иссяк, два камергера внесли в комнату деревянный ящик, запертый на замок, – письма граждан. Каждый житель Эдо или путешественник из других городов имел право подать жалобу или прошение самому сегуну. Для этих целей возле замка и стоял ящик. Ключ от него имелся только у Токугава. Три раза в месяц дежурный камергер вслух зачитывал эти письма господину.