— И в этом случае решать было нечего?

— Нечего.

— Кому пришла в голову идея подавать под завал теплый воздух и питательную жидкость по трубкам?

— Одному из санитаров.

— Вы не возражали. Так все-таки это было ваше решение?

— Я не знаю, чего вы добиваетесь.

— Сейчас один из спасателей услышал звуки.

— Возможно, это еще один погребенный.

— А что еще это может быть?

— Животное или ошибка.

— И теперь вы жертвуете человеком ради того, чтобы спасти другого наверняка?

— Я не даю никаких указаний.

— А вы могли бы?

— Нет.

— Это тяжелая ситуация? Есть ли на этот счет какие-либо правила?

— Нет.

— Но все же тяжелая ситуация?

— В том смысле, что я могу оказаться ответственным за «неоказание помощи со смертельным исходом», если первая жертва оползня будет окончательно завалена, а вторая окажется фантомом.

— Как насчет того, чтобы спросить мнение инструктора, возможно — родственника второй жертвы, Вы могли бы это сделать, а быть может, и должны были бы?

— Мог бы, да. Это вызвало бы замешательство. Лучше ничего не решать.

— Велись ли позднее работы на втором месте, где слышали звуки?

— Звуков больше не было. К работам еще не приступали.

— Почему нет?

— Мы могли повредить туннель.

— Если уж вы ничего не решаете как начальник в работах во время такой катастрофы, то что было бы, если бы вас вообще не было?

— Всякое. Некоторые из спасателей могли бы занять мое место и попытаться что-либо решать.

— Почему они стали бы, а вы нет?

— Потому что их было бы несколько. Возникла бы конкуренция.

— Они стали бы бороться за влияние?

— Именно.

— А вы этому препятствуете?

— Точно.

— Гордитесь ли вы собой?

— Вопреки всем законам вероятности, нам удалось спасти человека после 65 часов пребывания в этой массе снега и камней.

— Почему вам удалось то, чего обычно не бывает? Как бы вы иначе могли назвать этот невероятный случай?

— Нам удалось сохранить надежду. Спасатель, еще подавленный случившимся, верил, что он может что-нибудь услышать; это как кредит на счету надежды.

— Что вы называете надеждой?

— Недоверие.

— Недоверие чему?

— Недоверие вероятности.

— К тому моменту вы провели 54 часа безнадежных работ. Не ослабла ли за это время ваша надежда? Вы человек опытный.

— В том-то все и дело: я не допускаю никаких особенных мыслей.

— Странно.

— Да. Это дело опыта.

Мы обсуждали это неделями. У Береники всегда была сильная воля, и я был под ее влиянием. Герта, моя жена, поначалу возражала. Но не было и искорки надежды. Правда, жизнь слепой была бы для Береники не хуже, чем жизнь пожизненно заключенного в одной из тех супертюрем, которые теперь строят в США, или чем жизнь Гомера в его последние годы. Вовлеченные в беседы, мы не видели этой стороны дела.

В воскресенье около 22 часов Береника легла на свою кровать. Я связал ей веревкой руки и ноги. Она высокая, стройная девушка 22 лет. Известно, что человек отчаянно сопротивляется удушению. Герта и я заклеили ей, как и было решено, рот и нос клейкой лентой. Мы присели к ней на кровать. Мгновение она была спокойна. После этого отчаянные попытки двинуться, покраснение лица. Так продолжалось около двух минут. Она стала недвижима. Я стал щупать ее пульс.

Хотя мы и были подготовлены, меня вдруг словно дернуло (совсем как на наших глазах нашу дочь за несколько десятков секунд до того). Я сорвал ленту с ее рта и носа. Герта пыталась меня остановить. Она сказала: слепая дочь с поврежденным мозгом была бы настоящей находкой. Она напомнила мне, о чем мы договорились, в чем втроем поклялись друг другу. Ножом я разрезал веревки. Руки и ноги были неподвижны. Я позвонил в «скорую».

Мы договорились обо всех деталях. Никогда в жизни мы не подходили к делу так серьезно, как в эти дни. Но что будет после, что нам делать с мертвой дочерью, об этом речи не было. Сказать домашнему врачу, что это было самоубийство, или «естественная смерть»? Не знаю. И Герта тоже. Был ли звонок в «скорую» ошибкой? После мы не могли воссоздать ход событий. Врач констатировал смерть, собрался выписать свидетельство, но засомневался. Не было внешних признаков, указывающих на агонию. Мы стали ждать полицию.

Я бы назвал Беренику «светящимся существом». После рождения, с перерезанной пуповиной, она лежала рядом с постелью Герты и смотрела на нас. Мы оба верили: это дитя происходит с другого светила. Я и сегодня в это верю. Возможно, я как инженер не должен был бы такое предполагать, поскольку не ясно, как подобный «свет жизни» мог бы быть доставлен на Землю (с одного из спутников Урана? С одной из соседних звезд? Из параллельного мира? Из туннеля времени?). В нашем разуме есть участки, не поддающиеся прояснению. На этой связи со светом и было основано влияние Береники, заманившее нас в эту ловушку.